— Мур-р… Как дела, ёк макар-ёк?

Я узнал его. И извинился перед ним:

— Извини, Леня. Если бы я не запер тебя в чулане, я был бы уже далеко…

— Ты и так далеко, Славик,— сказал Котяра,— очень далеко…

«Бу-ух!» — раздался над лесом раскатистый выстрел. Я вздрогнул. А Котяра потерся о мое колено пушистой щекой. И я успокоился. Как от ветра, зашумел лес, а сверху, с верхушки дерева, зазвучала песня. Тревожная и дрожащая. Я поднял голову. На толстой ветке, как на перилах, в лунном свете сидела девушка, подстриженная под мальчика. Девушка смотрела за реку перламутровыми глазами и пела голосом Патриссии Каас:

Я понял, что эта песня обо мне…

Я уже хотел встать и успокоить ее, но Котяра задержал меня мощной лапой. Я поглядел наверх и замер. Из-под ее короткой юбки с дерева свисал перламутровый русалочий хвост. Красивый хвост переливался в лунном свете…

«Бу-ух!» — грохнул за деревом еще один выстрел, и лесное эхо пошло его раскатывать по чащобам.

— Смотри! — показал мне Котяра лапой за дерево.

Я обернулся и увидел, как под луной к лесу под ручку уходили профессор с белокурым красавцем Жориком. Месье Леон говорил ему что-то возбужденно. А Жорик смеялся нежным баритоном.

— Иди за мной,— поманил меня Котяра лапой и стал обходить мощное дерево слева, подняв хвост трубой.

Я хотел встать, но сил не было, и я пополз за котом на четвереньках. С той стороны дерева тоже сидел человек в коричневом старинном сюртуке. Я чуть не уткнулся лицом в его заштопанный локоть. Котяра потерся мордой о его колено и сказал тихо:

— Второй после Есенина… Люблю…

Человек сидел, откинув курчавую голову на теплую кору. Он, выставив локоть, прижимал ладонью кровавую рану на животе. Между пальцами стекала на траву темно-алая кровь. В другой откинутой руке еще дымился курковый пистолет. Он посмотрел на меня голубыми злыми глазами и стал сбивчиво говорить по-французски.

Когда он закончил, я, собрав все свои познания, смог ответить ему только:

— Не компроне, месье.

Он опять зло посмотрел на меня, показал пистолетом в сторону уходящей к лесу пары и заговорил отрывисто:

— Это невозможно, наконец!… Я же попал в него! [Parole?] d'honneur!… А он уходит как ни в чем не бывало… Уходит каждый раз! Когда же разрушится наконец этот conspiration de silence!… Я больше не могу это выносить!… Надо объяснить этим господам! Оъяснить coute gue coute, что они нечисто играют! Сделайте хоть что-нибудь! Я уже не могу. Я устал, наконец… Voila tout…

Он откинулся головой на теплую кору, закрыл глаза и замолчал. А я все смотрел на его заштопанный локоть, на бахрому его износившегося воротника…

Проснулся я от выстрелов. «Бах-бах»,— дуплетом стукнули два выстрела. Я открыл глаза и не понял, где я нахожусь. Я лежал нераздетый, в кроссовках, на чужой, пахнувшей хлоркой койке. Над моей головой на покрашенной «слоновкой» стене сиял великолепный солнечный луч. Мрачная желтоватая стена завидовала его золотому великолепию.

В сиянии луча на мрачной стене чернела царапина волнистой линией, какой математики обозначают бесконечность… Если бы я знал тогда, что в моих руках уже находится ключ ко всей этой кошмарной истории! Но я тогда не обратил внимания на царапину (хотя хорошо запомнил ее), я тогда вообше не понимал, где я нахожусь… Я перевернулся на другой бок — увидел начатую бутылку на столе и все вспомнил.

Я подошел к окну. Пряма под моим окном у ворот гаража я увидел голубую крышу машины. Проснулся я не от выстрелов — кто-то подъехал на машине к гаражу и вышел из нее. Как выстрелы, бухнули две закрывавшиеся дверцы.