— Теперь тут крутые люди живут.

Она сбоку прищурилась на меня.

— Значит ты теперь — «крутой Ивасик»?

— Я — нет.

Она засмеялась.

— Ты чучело… Бабушка жива?

— Умерла… Давно.

— С кем же ты живешь, Ивасик?

— Один.

Она закрыла окно электроподъемником, вынула ключи из гнезда.

— Идем к тебе. — Она почувствовала, как я вздрогнул, улыбнулась и объяснила: — Хочу из твоего окна на Мойку-помойку взглянуть. Долго мне вид из вашего окна снился.

— Ты разве у нас дома была?

— А как же! — обиделась она. — Два раза. На елке. Неужели не помнишь?

— Не помню, — расстроился я.

— Первую любовь не помнишь! Нехорошо, Ивасик! Вылезай!

Она хотела идти в «крутую» парадную, но я взял ее за руку.

— Мне теперь не туда. Я теперь со двора. Под арку.

По дороге мне пришлось объяснить, почему я теперь живу со двора. А почему от меня ушла жена, я так и не смог объяснить.

Но она и так все поняла.

— Ты чучело, Ивасик.

Квартирку мою она оценила, поджав губы и покачав головой. Но, подойдя к окну, замерла, опершись на подоконник. Ярко сияли кресты на первом, по-настоящему летнем солнце.

— Ты пока переодевайся, Ивасик, — бросила она через плечо.

Я достал из шкафа летние брюки и рубашку «сафари» и пошел переодеваться в ванную. Увидев свою помятую морду в зеркале, я обалдел. За два дня она поросла рыжеватой щетиной. Не модной, как у ее небритого мальчика, а наглой, похмельной. Все стало понятным — я действительно был для нее неудачником и чучелом. А я-то думал, что она так мило шутит.

Я тщательно выбрился, наодеколонился «Олд Спайсом», переоделся и небрежно вошел в комнату. Ее в комнате не было.

— Я здесь, Ивасик, — крикнула она из кухни. — Где у тебя кофе? Не могу найти.

— У меня нет кофе. — извинился я, входя на кухню.

Она стояла спиной ко мне у стола, в руке держала чашку.

— Не обманывай, Ивасик. В чашках кофейная гуща. Я понимаю, ты торопишься. Но я не могу без кофе. Я — кофейный алкаш. Чашечку кофе, Ивасик, и я за это подброшу тебя куда прикажешь. Кофе или жизнь, Ивасик!

Она обернулась ко мне и всплеснула руками:

— Господи! Ален Делон! Который не пьет одеколон. А ты, кажется, целую бутылку одеколона выдул. Так от тебя разит!

— Извини.

— А на ногах-то что? Господи! — она сморщилась на мои кроссовки. — Сейчас же переодень!

— А что? — не понял я.

— Правильно от тебя ушла жена. Ты к тому же жлоб, Ивасик. Никакого вкуса! Надень сейчас же хорошие летние туфли!

— Хорошие? Летние? — задумался я.

— Какие-нибудь! Только не этот ужас! Уйди! Не могу на твои ноги смотреть!

В прихожей я нашел какие-то давно забытые замшевые туфли, носить которые я стеснялся. Когда я снова вошел на кухню, она презрительно усмехнулась:

— Ты даешь, Ивасик. Ведь есть же у тебя нормальная обувь. А ты какой-то ужас носишь. Не хочешь из стада выделяться. Ты человек стада, Ивасик?

Эту тему было бесполезно развивать. Я открыл все шкафчики на кухне:

— Видишь, Люда, — кофе у меня нет.

Она опять подняла со стола вчерашнюю чашку.

— А это что?

— А это мы вчера с Костей пили. Он кофе с собой принес. И унес.

— Тоже кофейный алкаш, — усмехнулась она. — Это я его научила кофе пить. Вместо водки. До меня он любил злоупотребить. Но я его отучила… Ну, а чай хоть у тебя есть?

— Кажется, есть…

— Ты совсем без жены опустился, — пожалела она меня.