Робин едва переводила дух: довольно долго все указывало на то, что Раджан откажется обслужить сестру. Если упрямство Раджана не позволяло ему наполнить проклятую чашку, то может ли она взять на себя право оказать подобную услугу? И не нарушит ли она при этом какое-нибудь правило этикета? И простит ли ее за это Раджан? А может, он рассердится? Не войдет ли этот невинный обед в историю как международный «инцидент», спровоцированный двумя упрямыми иностранцами, но приписанный безрассудному репортеру? Раджан предпочел гордости осторожность: он взял чашку сестры и наполнил ее черной густой жидкостью, которую называл кофе.

Девушка была довольна, она стала с наслаждением пить кофе, предоставив брату право вести беседу.

Во время короткого перерыва в монологе шейха Робин попыталась тактично поинтересоваться Ахмедом. Краешком глаза она увидела, как напряглась принцесса, но Раджан, казалось, чувствовал себя легко и непринужденно.

– Мой отец, – сказал он, с улыбкой глядя на Робин; – в настоящее время поправляет свое здоровье после болезни. – Его голос казался бархатным, в нем и намека не было на обеспокоенность. Но Робин заметила, что он бросил взгляд на сестру. Возможно, он предупреждал о необходимости хранить молчание? – Сомневаюсь, что у него когда-нибудь будет достаточно сил, чтобы вновь взять на себя.., э-э-э.., ответственность за судьбу народа.

– Жаль это слышать. – Робин говорила мягко, с сочувствием улыбаясь Мадхури. – Какая же болезнь приковала его к постели? Наверное, он вынужден лежать?

Какое-то время казалось, что шейх проигнорирует ее вопрос. Сквозь ресницы Робин украдкой взглянула на Мадхури: не нарушит ли она запрет брата, не ответит ли за него? Но в конце концов заговорил Раджан:

– О, Робин Чэндлер, если только… Вдруг принцесса, с появившимся вновь на ее лице упрямым выражением, наклонилась вперед:

– Мой отец, – промолвила она, – страдает…

– Мадхури! – с угрожающим видом Раджан приподнялся с подушек и строго упрекнул ее за то, что она осмелилась его прервать.

Девушка пробормотала проклятия. Ее маленький подбородок дрожал от сдерживаемого гнева и обиды.

Робин чувствовала себя очень неловко, пытаясь продолжить явно мучительный для них разговор. Она надеялась, что такт и умелый подход помогут уговорить Раджана рассказать о болезни Ахмеда. Однако молодой шейх оказался мастером в деле увиливаний и отговорок, и после нескольких неудачных попыток подольститься к нему и войти в доверие Робин отказалась вести эту игру. Но только на время. У нее осталось твердое намерение разузнать правду, даже если для этого ей пришлось бы пробраться в Абу Мариб.

Вот здорово было бы раскрыть тайну восхождения Раджана на трон!

Робин готовилась задать вопрос о том, где Ахмед поправляет свое здоровье, но услышала решительные шаги и обернулась, ожидая увидеть еще одного репортера, на этот раз из Сан-Франциско.

В дверях появился Мэйс собственной персоной. Как и полагалось, он был одет в черное; выглядел так, как будто только что шагнул со страниц какого-нибудь мужского журнала мод. В руках он держал ярко упакованный сверток.

Ты никогда не переменишься", – подумала она. В ее глазах появились слезы от переполнявшего ее чувства гнева, смешанного с унынием.

– О, мой старый друг Мэйс, – сказал хозяин, быстро поднимаясь с подушки. Он протянул руну и поприветствовал гостя.