— Хорошо, — сказал фотограф.

Кактус пододвинули ко мне поближе, но я не сводила глаз с фотографа. Он обошел меня и велел появляться из-за пальмы. Снова и снова. Замерцала вспышка.

Вечером, когда мама уже легла, а Уитни заперлась у себя, мне захотелось пить, и я спустилась на кухню. В смежной с ней комнате перед включенным телевизором сидел папа, положив ноги на тахту. Я зажгла свет.

— Ты как раз вовремя, — сказал папа, оборачиваясь. — Начинается отличный документальный фильм про Христофора Колумба.

— Правда? — Я достала стакан.

— Очень интересный! Посмотришь со мной? Может, узнаешь что новое.

Папа обожал исторический канал.

— Это ж мировая история! — восклицал он, когда мы отказывались от очередной передачи про Третий рейх, падение Берлинской стены или египетские пирамиды. Обычно ему приходилось сдаться и часами смотреть моду, переоборудование дома и реалити-шоу. Но вечерами телевизор поступал в папино полное распоряжение, но все равно одному ему было скучно, как будто история становилась интереснее, если кто-то составлял ему компанию.

Обычно этим «кем-то» была я. Мама рано ложилась, Уитни считала, что история слишком скучная, а Кирстен постоянно болтала и всем мешала. Мы же с папой хорошо друг другу подходили. Садились вечером перед телевизором и смотрели исторические передачи. Даже если папа видел их раньше, ему все равно было интересно. Он кивал и то и дело повторял: «Да?», «Серьезно?», как будто диктор не просто его слышал, но и не мог продолжать, не получив ответа.

Но в последние несколько месяцев я перестала составлять папе компанию. Не знаю почему, но я слишком устала и была не в состоянии следить за мировыми событиями. Пусть даже случившимися очень давно. История слишком на меня давила, и думать о прошлом просто не было сил.

— Нет, спасибо. Я рано сегодня встала и очень устала.

— Ладно. — Папа откинулся на спинку и взял пульт. — Потом как-нибудь посмотрим.

— Да, обязательно.

Я налила воду и подошла к папе. Он подставил щеку. Я поцеловала его, и папа, улыбнувшись, прибавил звук. В комнате зазвучал голос диктора:

— В пятнадцатом веке исследователи мечтали…

На лестнице я остановилась, глотнула воды и обернулась. Пульт лежал у папы на животе, мерцал экран. Может, стоило вернуться в комнату? Но я не смогла. Пусть папа в одиночестве слушает, как по сотому разу рассказывают об одних и тех же событиях.

Глава седьмая

Все выходные я думала о том, как поведет себя Оуэн в школе. Изменится ли что-то или мы по-прежнему будем сидеть молча вдали друг от друга? Все решил Оуэн.

— Ну что, ты послушала?

Я отложила бутерброд и обернулась. Оуэн, как всегда, был в джинсах и черной водолазке. На шее у него висели наушники от айпода.

— Твою передачу? — спросила я.

— Да.

Я кивнула:

— Послушала.

— И что скажешь?

Все выходные я думала о том, как часто вру или приукрашиваю действительность, чтоб никого не обидеть, но все же сказать Оуэну все, как есть, не смогла. Честность — это, конечно, хорошо, но как быть, когда задают вопрос, на который не можешь ответить правду?

— Ну… она довольно интересная.

— Интересная, — повторил Оуэн.