— Все остальное… — медленно и неуверенно повторил Оуэн. — Ладно. А как тебе последняя песня? Где был металлофон.

— Металлофон?

— Ну да. Эйми Декер. Вначале играл контрабас, потом пели йодлем, а…

— Йодль? Это так называется?

— Что, и йодль тебе не нравится?

И так до бесконечности. В общем, страсти кипели, но я оставалась спокойна и каждый день с нетерпением ждала встречи с Оуэном, хотя и не признавалась в этом даже самой себе.

Кроме того, что мы беседовали о раннем панк-роке, бигбэнде и сомнительных достоинствах техно, я все больше и больше узнавала о самом Оуэне. Он всегда любил музыку, но после развода родителей полтора года назад просто на ней зациклился. Расстались родители очень некрасиво и постоянно винили друг друга. Музыка стала для Оуэна спасением. Все менялось и заканчивалось, и лишь она оставалась неисчерпаемой.

— Когда родители не разговаривали, — сказал как-то Оуэн, — посредником между ними становился я. Они твердили мне друг про друга всякие гадости. Если я соглашался, то соответственно кто-то обижался. Если нет, считалось, что веду себя предвзято. Никак не выкрутиться!

— Тяжело тебе приходилось, — сказала я.

— Отвратительно. Именно тогда я по-настоящему увлекся музыкой. В особенности малоизвестной. Никто ее не слышал, соответственно не мог повлиять на мое мнение. И не было музыки «правильной» и «неправильной». — Оуэн отмахнулся от мухи. — К тому же примерно в это время в Фениксе в колледже было свое радио «Кей-экс-пи-си», и я им очень увлекся. Там вечерами по выходным работал один диджей… Он все время ставил очень серьезные и малоизвестные песни, например племенные, панк-рок. А в некоторых целых пять минут просто капала вода из крана.

— Да ладно? — удивилась я. Оуэн кивнул. — И ты считаешь, что это музыка?

— Не всякий ее поймет. — Он взглянул на меня. Я улыбнулась. — Но в этом-то вся соль. Такая музыка была для меня чем-то неизведанным. Я записывал названия композиций, а затем искал их в магазинах или в Интернете. И отключался от происходящего дома. К тому же музыкой легко можно было заглушить крики внизу.

— Они сильно кричали?

Оуэн пожал плечами:

— Не то что б сильно, но иногда случалось. Но, честно говоря, молчание было хуже.

— Хуже криков? — спросила я.

— Намного. — Оуэн кивнул. — Когда ссорятся, ты хотя б понимаешь, что происходит, ну, или догадываешься. А вот когда молчат… Кто знает, что у них на уме? Тишина ведь иногда такая…

— Громкая, — закончила я за него.

— Точно, — подтвердил Оуэн.

В общем, тишину он ненавидел. Кроме нее, не любил арахисовое масло (слишком сухое), врунов (понятно почему) и тех, кто не дает чаевые (за доставку пиццы, видимо, плохо платят). И я еще не все знала. Как-то сказала, что, возможно, из-за курсов «Управления гневом» Оуэн четко знает, что его выводит из себя.

— А ты нет? — спросил он.

— Нет, хотя должно же быть что-то или кто-то.

— Например?

Я невольно взглянула на Софи — она сидела на своей скамейке и болтала по сотовому. Но вслух произнесла:

— Музыка в стиле техно.

Оуэн рассмеялся:

— А если серьезно?

— Не знаю… — я подняла оставшуюся от бутерброда корку, — наверно, мои сестры. Иногда.

— Что еще?

— Не знаю, — сказала я.