Рука не шевелилась.

– Господин Горький, – приказала я. – Идите, пожалуйста, сюда!

Несколько мгновений рука находилась в раздумье, а потом, словно нехотя, с трудом перевалилась через край стола и, обхватив широкой старческой ладонью ножку, заскользила к полу.

В отличие от Лучшего Друга Горький не бегал на пальчиках юношей, а передвигался медленно, наподобие гусеницы, подтягивая плечевой сустав к ладони, выгибая локоть к потолку.

Возраст, поняла я и протянула навстречу Горькому руки.

Он постучал большим и желтым ногтем по полу, а затем, приняв решение, с чувством собственного достоинства улегся мне в ладони.

– Здравствуйте, господин Горький, – еще раз поприветствовала я руку, вознося ее на колени. – Давайте разгадывать кроссворд дальше? – и прочитала следующий вопрос. – Вид литературы? Из одиннадцати букв?

Безусловно, я знала ответ, но слово застряло в моей голове, словно наткнулось на что-то, и никак не хотело всплывать перед глазами.

– Черт подери! – выругалась я.

И тогда Горький взял из моей руки карандаш и аккуратно заполнил горизонталь правильным ответом.

"Драматургия", – написал он.

– Правильно! – обрадовалась я и захлопала в ладоши. – А как называется термин, обозначающий половое влечение, руководящее всей человеческой жизнью, придуманный немецким врачом Фрейдом?

Поглаживая газетный лист, рука на некоторое время задумалась, а затем начертала: "Либидо".

– Замечательно!

Таким образом мы разгадали весь кроссворд, а за ним и два оставшихся. Горький неутомимо вписывал правильные ответы в клеточки и ни разу не ошибся.

Затем, когда я просто сидела и думала о вас, Евгений, рука вдруг легла на мою правую руку всей ладонью и принялась ощупывать пальцами кольцо со змейкой.

– Вам нравится? – спросила я.

Горький крутил колечко на моем пальце, но снять не пытался.

– Хотите посмотреть?

Сняв подарок Лучшего Друга, я положила драгоценность себе на колено.

Горький тыкнулся в нее указательным пальцем и замер.

– Померьте, – разрешила я, но рука не шелохнулась.

– Не стесняйтесь.

Рука вновь проигнорировала мое разрешение и попросту лежала на коленях, отдыхая.

– Как хотите.

Я пожала плечами и, взяв колечко двумя пальцами, вновь рассмотрела на его внутренней стороне какое-то слово, выгравированное на незнакомом языке.

– Что же это может обозначать? – спросила я вслух.

Горький взял карандаш и написал на обрывке газеты два слова.

– Эль Калем, – прочитала я.

Словосочетание показалось мне знакомым, но я не могла вспомнить, что оно обозначает и где я его встречала раньше.

– А что такое Эль Калем? – поинтересовалась я, но Горький не изволил отвечать и лежал на моих коленях, свесив к полу длинные пальцы.

Утомился, – решила я, разглядывая дряблую конечность.

По всей ее длине, от плеча к ладони, бежали мурашки, бледными пупырышками по синюшной коже.

Ему холодно! – догадалась я. – На улице в самом разгаре зима!

Я подкатилась к платяному шкафу и достала из него шерстяной свитер, принадлежавший некогда моему возлюбленному Бутиеро. На мгновение я уткнулась в ткань носом и вдохнула глубоко запах, в котором уже не было ни испанской горячности, ни терпкости греческого моря. Грустно улыбаясь, слегка вспоминая прошлое, я отпорола у свитера правый рукав, просунула в него замерзшую руку и завязала лишнюю ткань на уровне плеча веревочкой.