|
Но вообще я про другое. Очень Францева Монах интересует, похоже. Сами глядите — сначала Маленький, теперь Сокол. Совпадение? Как по мне — нет. Скорее закономерность.
— В принципе да, — согласился с ним Славян. — Есть в этом логика. Что же до остального — думаю, Монах классическую двоечку изобразил, причем особо даже не шифруясь. Сам на Сокола наехал, а после сам вроде как его и отбил. Зуб даю, так оно и есть. Причем если нам это понятно, то и Сокол наверняка сообразил. Ну не совсем же ему в спортзале голову отбили? А раз понял, то Олежка прав — он точно зло на Монаха затаил. Никак тут нельзя не затаить.
— Красиво излагаете, душа радуется, — выслушав коллег, согласился с ними Морозов, — но есть одна пустяковая закавыка: как в вашу стройную схему вписываются вурдалаки? Причем очень странные, выпивающие жертву до донышка. Где точка пересечения?
— Ну, положим, Сокол решил нанять снайпера, чтобы тот его обидчику череп прострелил, — задумчиво пробормотал Ровнин. — Монах узнал об этом, и… Ну да, дальше как-то не складывается. Другой стрелок, который после Сокола в расход пустил, в схему вписывается. Вурдалак — вообще никак.
— А может, все-таки случайность? — предположил Славян. — Обычный блудняк? Какой-то кровосос-юниор наткнулся именно на Сокола и его до упора выдоил, а мы теорию заговора разрабатываем.
— Повторюсь: даже самый тупой, самый голодный и только-только пришедший в Ночь вурдалак на уровне рефлексов знает три вещи — нельзя плодить упырей без разрешения старшего, нельзя высказывать вслух вещи, идущие вразрез с политикой твоей семьи, и нельзя выпивать человека до донышка. Эти понятия приходят к ним во время инициации, с кровью того, кто подарил им нежизнь.
— Поэтично сказал, — отметил Славян, — заслушаешься.
— Просто есть хочу, — пояснил Саша, — не завтракал сегодня. Отсутствие пищи в желудке всегда будит во мне талант литератора. Видно, не врали древние, когда говорили о том, что художник должен быть голодным.
— Так купил бы пару пирожков, — посоветовал ему Баженов. — Делов-то?
— Не то чтобы не на что, но лишние траты, даже такие, себе пока позволить не могу, — печально отозвался Морозов. — Совсем в этом месяце поиздержался. Скажу так: аналогичного периода в своей жизни не припомню. Даже в студенческие годы сытнее жил.
— Вот! — тоном непризнанного пророка заявил Славян. — А послушали бы меня тогда, весной, сейчас мы с тобой, Олежка, носили бы «пилоты», а ты, Морозов, в одной руке держал чебурек, в другой беляш и кусал бы их по очереди!
— Смысл говорить о том, что не случилось? — резонно возразил ему Саша. — Хотя врать не стану — до сих пор не до конца уверен в том, что тогда Командор был прав. Думаю, что у отдела случались времена и посложнее, чем сейчас, но безденежнее, наверное, не было никогда. Вернее, даже не так — никогда еще власти не было настолько не до нас. Ясно, что при царях, что при коммунистах служилых людей всегда держали в черном теле, дабы они не разбаловались, но не настолько же?
— Называй вещи своими именами: никогда на нас так, как сейчас, хрен не забивали! — Теперь уже Баженов не был согласен с коллегой. — Властям до нас дела нет — и мне до них тоже!
Олег уже привык к тому, что в столице вообще мало кто стесняется в открытую выдавать чрезвычайно фрондерские фразы, причем игнорируя тот факт, что вокруг могут находиться совершенно уж незнакомые люди. Нет, в родном Саратове народ тоже не особо стеснялся в выражениях, особенно когда речь шла о перестройке и не самых простых временах, наступивших следом за ней, но все же делал он это более келейно, думая о том, с кем на такие темы разговоры вести, а с кем лучше воздержаться. |