– Я каждый день думаю об Эйприл, – спокойно произнес Роман. – Как я могу ее забыть?

– Конечно не можешь. Она – настоящая героиня. Ты ведь сам так говорил.

– Да. – Хотел бы он, чтобы ее искалеченное лицо не стояло у него так ясно перед глазами. – Да, она – настоящая героиня.

– Да… Я никогда не мог представить, как женщины это делают. Сэмми часто говорила, что мы бы проиграли пари. Представь себе, что изобрели способ, как мужчинам забеременеть, говорила она. Вот взять для этого специальные таблетки и накормить ими всех мужиков. Все. Больше мужиков не будет: они все умрут при первых же схватках. – Он улыбнулся, и острый взгляд его глаз смягчился. – Сэмми всегда умела насмешить.

Грусть, такая, в которой перемешаны улыбка и желание разрыдаться, опустила уголки рта Романа.

– Она всегда умела тебя насмешить, старый ты барсук. Ты мне часто об этом рассказывал. И все-таки я не могу понять, что она в тебе увидела.

– Мое внутреннее совершенство. – Дасти вздернул подбородок. – Мое неотразимое обаяние. Знаешь, будь у нас дети, какие они были бы красивые.

– Как Сэмми. – Он видел ее фотографии. – Она была что надо, Даст. Нежная и великолепная. И вам было хорошо вдвоем.

– Хорошо, но мало. Все это недолго продолжалось. – Из глаз Дасти исчезла улыбка, и Роман понял, что перед его внутренним взором – хрупкая женщина из Вьетнама, которая любила его так, как никто не любил – ни до, ни после нее. – Хотя мы до сих пор вместе. Она иногда разговаривает со мной. Ты, наверное, думаешь, что у меня крыша поехала.

– Нет, не думаю.

– Если бы только…

– Не надо, – быстро произнес Роман, не давая вырваться словам самообвинения. – Ты не мог этого предотвратить. И она не поняла, что произошло. Помнишь, граната разнесла все на мелкие кусочки? Не было времени что-либо понять. Ты же сам мне это рассказывал. – От таких воспоминаний холодная ночь сделалась еще холоднее.

Дасти покачал седой головой:

– Что со мной такое? С возрастом я становлюсь сентиментальным. Наверное, я подумал, что и ты потерял голову. Не надо отказывать себе ни в каких удовольствиях, но не суйся туда, где тебе могут подпалить крылышки – или отрезать яйца.

– Спасибо, что предупредил. Ты обмозгуешь то, о чем я тебе рассказал?

– Если время найдется.

– Ну не кривляйся, Даст. Поразмысли хорошенько. У тебя это здорово получается.

Дасти провел рукой по затылку:

– Я уже размышляю. А тебе следует поехать домой – на случай если она позвонит.

Роман улыбнулся:

– Мне нужно сначала кое-кого навестить.

– Ах, ах! – От шутливого настроения Дасти не осталось и следа. – Не сегодня.

– Мне это необходимо. – Он вышел в прихожую, откуда наверх вела лестница с белыми перилами, покрытая таким же ярко-желтым ковром, как и в гостиной.

– Только быстро и недолго, – произнес ему в спину Дасти.

Роман поднялся на площадку, где была дверь, ведущая в маленькую спальню.

Распахнув дверь, он ступил на пол, покрытый желтым ковром с двухдюймовой толщины ворсом. Он молча прошагал по комнате к маленькому детскому манежу, окутанному мягким мерцанием ночного фонарика.

Роман облокотился на загородку манежа и повернул голову, чтобы взглянуть в лицо спящему ребенку.