– Ты доберешься до этих гомиков в общежитии за какие-то долбаные четверть часа. Конечно, тебе нужно вздремнуть. Последний раз тебя спрашиваю. Объяснись человеческим языком, или я вышвырну тебя отсюда – устал ты или нет.

– Я запутался, Дасти.

– Перестань нести херню. – Дасти закашлялся и пожаловался: – Такой кашель, что можно подумать, я курил.

– Ты курил сорок пять лет и бросил два года назад. Ты простудился. Это случается – кури не кури. А ты мне, кажется, говорил, что и ругаться тоже бросил.

– Бросил. Но иногда срывается с языка. Бее мы люди.

Просто я погряз в этой спокойной жизни. Застоялся. Мне нужна встряска.

Роман раскинул в стороны руки и ноги и застонал.

Дасти мгновенно сдвинулся на краешек стула.

– Что с тобой? Ты болен?

– Возможно.

– Не приходи сюда больным: микробы же перелетают по воздуху. Я тебе это тысячу раз говорил.

Роман блаженно улыбнулся:

– Ни один микроб не осмелится усесться на эти твои штучки-дрючки. Более желтой комнаты я в жизни не видел.

– Мне нравится желтый. Я всегда говорил, что, когда выйду в отставку, меня будет окружать желтый цвет. Везде все желтое.

– Да, здесь все в твоем вкусе. – Он громко зевнул и почесал живот. По правде говоря, он чувствовал себя так, будто все его тело только что пинали ногами. С мужчинами такое случается от сексуального разочарования подобных размеров.

– Ты выглядишь нездоровым, – сказал Дасти, вставая на ноги и показывая худые волосатые лодыжки в просвете между старинным банным халатом и до невозможности пушистыми тапочками в форме пестрых птичек. – Я дам тебе аспирина, а потом выкину тебя отсюда. Не обижайся, но у меня много других забот.

– Я не болен. Меня опустили.

Дасти положил ногу на ногу:

– Когда тебе это сказал Насти Феррито, ты попытался его убить.

– И убил бы, не помешай ты мне. Только он сказал, что я опустился, а не меня «опустили».

– Ты чем-то расстроен, Роман?

– Какой ты наблюдательный! Меня опустили. Опустили в сексе. Как будто в самый нужный момент не находишь чего-то такого, без чего не можешь обойтись. Ты, конечно, может, уже не помнишь этого ощущения, но…

Роман почувствовал удар ногой, крепкой, несмотря на мягкую подошву птичек.

– Не смей так говорить у меня в доме. Роман поднял руки вверх:

– Извини, я забыл, что у тебя открылось второе дыхание. Я пришел к тебе за сочувствием, понятно? Я пришел потому что знал, – мне от этого будет лучше. Клянусь тебе, Дасти, что я не отступлюсь от того, что начал, потому что не могу этого сделать. Мы оба знаем почему. Но чем глубже я в это ввязываюсь, тем противнее мне становится. И мне кажется, что я встретил особу, которая может оказаться лучшим, что у меня в жизни было, – если не окажется, что она смертельно больна той же болезнью, которая убила Эйприл.

Дасти еще раз восторженно пнул его ногой. Морщась от боли, Роман взглянул на своего друга и увидел, что его сонливое настроение как рукой сняло.

– Ты встретил женщину?

– Да. Убери свою лапу с моего живота.

– Женщину, у которой есть имя?

– Убеги ногу.

Медленным движением одна из птичек поднялась и опустилась на пол.

– Ты встретил бабу, у которой есть имя?

– У всех есть имя, Дасти.

– Но не такое, чтобы его запомнил Роман Уайлд. Роман потрогал рукой болевший от пинков живот и, оторвав спину от пола, сел.

– Тебя послушать, так я настоящий бабник.