— Хозяюшка, давай договоримся. Я тебе соточку подкину, а ты пустышку влепишь. Зачем мне прививка, я же здоровый. А тебе денежки пригодятся. Гостинцев накупишь.

Бабкины глаза алчно сверкнули.

— Это можно. Почему нет? Пустышку так пустышку. Токо ты не проговорись никому. Давай денежки.

Протянул ей сотенную купюру с портретом американского президента, бабка приняла ее с поклоном и сунула под фартук.

— Ну чего, теперь ложися вон туда.

Спиридонов прилег на грязный лежак, задрал рукав, бабка покачала головой.

— Не-е, светик мой, так не пойдет. Шприц большой, в руку не попаду. Заголяй жопочку.

С трепетом он следил, как бабка трясущимися руками набрала розоватой жидкости из литровой банки. По виду — вроде марганцовка.

— Пустышка? — уточнил он.

— Не сомневайся. Самая она и есть.

Вонзила иглу, как штык в землю. От неожиданности Спиридонов взвизгнул, но буквально через минуту, под ласковые пришептывания бабки, по телу потекли горячие токи и голова сладко закружилась.

— Ну вот, — успокаивающе текло в уши, — было бы чего бояться. Для твоей же пользы, сынок. Не ты первый, не ты последний. Пустышка — она и есть пустышка…

Очухался в светлой городской комнате, на диване. Ноги прикрыты клетчатым шотландским пледом, у окна с вязанием в руках девица Люська. Не подавая знака, что очнулся, Спиридонов прислушался к себе. Нигде ничего не болело, на душе — тишина. Состояние просветленное, можно сказать, радужное. Память в полном порядке, весь чудной сегодняшний день, со всеми деталями стоит перед глазами, но строй мыслей поразительно изменился. С удивлением он осознал, что беспричинно улыбается, как младенец поутру. Таких безмятежных пробуждений с ним не случалось, наверное, целый век.

— Люсенька, — окликнул девушку. — Мы у тебя дома?

Девушка ему улыбнулась, но вязание не отложила.

— Ага. Где же еще?

— Кто там за стенкой шебуршится?

— Папаня с маманей чай пьют.

— Чего-то голоса громкие. Ругаются, что ли?

Люся хихикнула:

— Ну ты даешь, Геннадий Викторович. Да они песню разучивают. Им завтра на митинге выступать.

— Вот оно что. — Спиридонов потянулся под пледом, понежился. — А что за митинг?

— Какая разница. Они же общественники… Выспался?

— Еще как!.. Кстати, как я здесь очутился? Чего-то у меня тут маленький провал.

— Пришел, позвонил, как все приходят. — Девушка перестала вязать. — Сказал, поживешь немного… Ты не голодный?

— Подожди… Я сказал, поживу у тебя? А родители не возражают?

— Чего им возражать? Ты же прикомандированный. За тебя дополнительный паек пойдет… Побаловаться не хочешь?

— Пока нет… А чайку бы, пожалуй, попил.

— Тогда вставай.

Вышли в соседнюю комнату, и Люся познакомила его с родителями, которые очень Спиридонову понравились. От них, как и от Люси, тянуло каким-то необъяснимым умиротворением. Отец, крепкий еще мужчина с невыразительным лицом научного работника, пожал ему руку, спросил:

— Куревом не богат?

Спиридонов достал из пиджака смятую пачку «Кэмела», где еще осталось с пяток сигарет.

— О-о, — удивился отец. — Солидно. Давай одну пока подымим, чтобы на вечер хватило.

Люсина матушка, цветущая женщина средних лет, с черными, чрезмерно яркими на бледном лице бровями и с безмятежными глазами-незабудками, пригласила за стол, налила Спиридонову в чашку кипятку без заварки. Объяснила смущенно:

— Извините, Гена, и сахарку нет. Нынче талоны не отоваривали.

— Врет она все, — вступил отец.