Весь первый этаж больницы Бондарук, как водится, отвел под торговые ряды и поставил туда управляющим своего племянника из каширской группировки, младшего Бондарука. Чтобы выдержать конкуренцию с уже хорошо налаженным и далеко превышающим потребности обывателя федулинским рынком, нужна была какая-то изюминка, какая-то завлекаловка, и Бондаруки ее измыслили. В больничных торговых рядах было все, что душа пожелает, но каждый товар имел четко выраженную медицинскую нагрузку. От изящных упаковок кокаина и морфия для снятия болей до самых модных гробов из мореного дуба все так или иначе могло пригодиться сегодняшнему или завтрашнему умирающему. И если уж какая-то продукция, к примеру, сигареты либо электронная техника, не вписывалась напрямую в лечебную схему, к ней обязательно прилагалась бесплатно, как больничный презент, пачка американского аспирина, журнал «Будь здоров» или баночка противозачаточных пилюль из Гонконга с изображенной на этикетке милой негритянской рожицей. Доверчивый федулинский житель, разумеется, клюнул на эту наживку: за первые две недели прибыль от ярмарки превзошла самые смелые расчеты Бондаруков…

Анечку сразу направили на третий этаж, в высшую категорию. У нее была хорошая репутация: услужливая, внимательная, образованная (два курса медицинского института) и смазливая, что немаловажно для капризных элитарных больных. Она попыталась отговориться, дескать, недостойна, мало опыта и прочее, но в горячке перемен кому интересны амбиции рядовой медсестры. Попалась она под руку бывшему заведующему терапией, доктору Самохвалову, тот на нее цыкнул:

— Ты что, Самойлова, не видишь, что творится? На панель захотела? Замри, чтобы тебя не слышно было.

— Но вы же знаете, Валериан Остапович, я…

— А я?! — доктор рыкнул так, что стекла задрожали. — А все мы? Нас, что ли, кто-то спрашивал, чего мы хотим? Иди на свой этаж и не рыпайся. Иначе врежу кулаком по башке, мало не покажется.

Анечке доверили трех больных: бизнесмена Туркина, поступившего с подозрением на камень в почке; Леню Лопуха, боевика из охраны Монастырского, который неизвестно чем болел, хотя в диагнозе стояло — ангина; и старичка Никодимова, блеклого и сморщенного, как поношенный валенок, самого известного в Федулинске колдуна.

Проще всего оказалось с Леней Лопухом. В первый же день они почти подружились.

— Новая нянька? — спросил он, когда Анечка утром принесла свежие газеты, градусник и стакан крепкого чая с лимоном. В серых глазах парня она не увидела ни насмешки, ни угрозы. Так, обычное веселое любопытство.

— Ага, буду за вами ухаживать. Вы же, наверное, слышали, какие у нас перемены?

— Это ваши проблемы. Массаж делать умеешь?

Анечка напряглась, и Лопух это заметил.

— Не так поняла, сестричка. Я спину потянул на тренировке, только и всего. Ты меня не бойся.

— Я и не боюсь.

— Чего ж так глазенки забегали?

Он говорил снисходительно, но это ее не задело. В его сероглазой улыбке не было оценивающей издевки, как у всех крутолобых.

— У меня жених есть, — выпалила она совершенно некстати.

— Повезло кому-то, — сказал Леня спокойно, и это был самый лучший комплимент из тех, которые ей приходилось слышать в больнице.

— Он сейчас в отъезде, — Анечка и не заметила, как присела на краешек кровати. — Но скоро вернется.

— Еще бы, — согласился Лопух. — К такой крале да не вернуться.