— Может, хватит, Сапожок? Вон люди собрались, как в кино, а денег не платят.

— Не я начал, — ответил Мышкин измордованному брату. — Но ты прав. Похоже, мы квиты. По одному разу подохли, зачем повторять.

Мышкин уже был известен своей рассудительностью от Зацепы до Балчуга.

В камере, где вместе просидели по пятнадцать суток, заново побратались и остались верны клятве навсегда.

Но при встрече обязательно вспоминали о страшных обидах.

После первой стопки, прожевав соленое яблоко, Равиль попенял:

— Гляди, Сапожок, ты мне в рожу плюнул, унизил, а бельмо у тебя, не у меня. В этом и есть справедливая рука провидения.

— Пусть так, — согласился Мышкин. — Но сейчас хотелось о другом потолковать.

— Спешишь, что ли?

— Спешить некуда, счетчик включен.

Равиль огорчился. В кои-то веки радость, дождался побратима, можно выпить с культурным, обаятельным человеком, а он опять куда-то бежит. Чтобы его отвлечь, Мышкин поинтересовался:

— Как дом сберег, хан? Много заплатил?

Равиль скушал кусочек сыра, задымил сигаретой. На друга смотрел покровительственно.

— Забавный случай, Сапожок. Эти крысы рыночные, хоть с виду наглые, любой копейке рады до смерти. В ихнем муниципале двоим сунул по пять кусков, и на тебе — поправка в проекте реконструкции. Этот дом отныне архитектурный памятник, под охраной государства. Так-то!

Хочу после смерти казанской братве завещать… Так чего тебе надо от старого татарина? Говори.

Мышкин покосился в угол, где на коврике со стакашкой в руке скромно расположилась Роза Васильевна. Оттуда ни звука не донеслось, хотя они уже добивали первую бутылку. Дама только глазами пучилась, как сова.

— Ее не опасайся. Кремень-баба. Закаленная на спирту.

— Ксиву новую, хорошо бы натуральную, — сказал Мышкин. — Пушечку, хорошо бы «стечкина». Наличкой я не богат, тысчонок десять не помешают. Дальше видно будет.

Равиль щелкнул пальцами, и Роза Васильевна вспорхнула с коврика, как большая, темная птица. На столе нарисовались непочатая бутылка и свежая закусь. На сей раз — семга, располосованная на крупные, розовые ломти, и буханка орловского.

— Это в наших возможностях, — важно заметил Равиль. — С ксивой немного трудно. Денька два придется потерпеть. И что такого, да? Посидим здесь в укрытии, молодость помянем.

— Сегодня к вечеру, — сказал Мышкин. — Время не ждет.

Равиль надулся, бугристые щеки залоснились, и озорной взгляд потух.

— Ты же знаешь, Сапожок, я днем из дома никуда. Разве что Роза Васильевна проводит.

Женщина, успевшая вернуться на коврик с новым стаканом, хмуро отозвалась:

— Еще чего! Не пойду я с ним, раз он дерется.

— Роза Васильевна, примите глубочайшие извинения, — Мышкин говорил проникновенно и без тени иронии. — Кабы я знал, что вы Равилю племянница, никогда бы не посмел даже дыхнуть в вашу сторону. Не то что толкнуть в бок.

— За кого же ты ее принял? — прищурился Равиль.

— Думал, может, привратница либо повариха.

— А этих, значит, можно пихать? — не унималась самолюбивая родственница. — Раз в услужении, значит, не человек? Так, по-вашему, выходит?

— Не совсем так, уважаемая Роза Васильевна. Для меня каждая женщина в первую очередь будущая мать. Каким чудовищем надо быть, чтобы поднять на нее руку.

— Зачем же пихнул?

— Устал с дороги, трое суток не спамши. Вот и качнуло.

Равилю надоело их слушать, он достал из-под стола портативный телефон, вытянул антенну и очень быстро и четко сделал два звонка. Из его разговора с абонентами мало что можно было понять, кроме того, что созвонился он с добрыми, хорошими людьми, которые озабочены не только его собственным здоровьем, но также состоянием всех близких ему друзей и родственников, включая давно усопших.