трупы убитых. Как у воронки увидели убитую женщину, прикрывшую собой девочку. А

та доходила — осколком ей ноги оторвало. Ничего нельзя было сделать, ничего…

Сержант, пожилой мужчина, долго стоял над ней и достал пистолет. Застрелил ее,

прекратив мученье, и ушел в другую сторону. Больше его никто не видел…

Как пленных гнали по дорогам босыми и голодными. Как стреляли перед строем

политруков и офицеров. Как их выдавали свои же из тех, кто оказался слаб и не

выдерживал, ломался, сдавался…

Наверное, она сошла с ума. Впрочем, в те дни всем и все казалось вывернутым, не

только ей. Словно лавина кошмаров обваливалась, неся одни скверные вести за

другими, наполняя жизнь какими-то нереальными, если вдуматься вещами. Впрочем, и

жизнь сама, казалась ненормальной, более похожей на существование неизвестно

зачем.

Внутри нее и вокруг все рушилось и падало прахом, превращаясь в тлен, пыль.

Ценности, понятные всем, ценности и принципы в которых она жила, которые считала

незыблемыми, вера, надежда, светлые чувства, радость — все куда-то ушло, кануло.

И можно было тешить себя надеждой — заблудилось и только, но даже в это не

верилось.

В один из дней, когда раненый начал ходить, а лейтенант не ушел, как обычно на

ночь, Лена нашла схрон оружия. Не красиво было подглядывать, ее не учили этому,

но видно пороки были заложены в ней и вылезли под воздействием стресса сами. Она

поражалась тому, как запросто стала подслушивать, подглядывать, пытаться

анализировать каждую мелочь. Но самое поразительное было в том, что она не

чувствовала вины за то, что творила. Наоборот, считала правильным быть в курсе

того, что знают дед Матвей, Дрозд, Янек.

Что-то незнакомое, то о чем она даже не подозревала в себе, и будь иной жизнь,

возможно вовсе бы не узнала, начало расти и крепнуть. Это «что-то» было выше и

сильнее ее и диктовало свое, вне доводов рассудка, воспитания, привычных понятий.

Оно шокировало и в то же время казалось единственно верным и правильным. В его

власти она ничего не боялась и ни о чем не думала. Она просто знала, видела цель,

все остальное переставало существовать.

Может быть, это звалось отчаяньем, может безумием, а может, в ней просыпался

зверь, но не тот предок — обезьянка, из которой труд по теории Дарвина превратил

ее уже в человека, а скорее кто-то другой, хищный, не знающий ни жалости, ни

понимания, живущий только на инстинктах. А инстинкт был прост — убить. Любыми

средствами, любой ценой убить фашиста. Одного, еще лучше десять, двадцать.

Вечером Лена взяла автомат и пошла в лес, искать ту деревню, в которой, какой-то

Воронок, рецидивист и убийца, вешает и стреляет людей. И фашистов, которые убили

Надю, Васечкина, "тетю Клаву", Голушко, Стрельникова. Тех, кто расстрелял

раненых, превратив их в живые мишени, тех, кто мучил пленных и убил ту женщину с

грудным ребенком, на которую они наткнулись в деревне…

Она не могла с этим жить, просто сидеть в избе и слушать майора, видеть Сашу,

коней, лес, слышать эту тишину, осознавать видимость покоя и благополучия, в то

время как точно знала — это мыльный пузырь. Нет ничего хорошего и быть не может,

потому что Красная армия отступила, и теперь вокруг хозяйничает враг и позволяет

хозяйничать врагам.

И она шла, не ведая, куда и точно знала, что придет.