IX

После первых стопарей наступает мир и благолепие, после следующих все укрупняется до глобальности, остаются горние выси, адское пламя внизу и воссиянность на небесах. И ты паришь там. В высях. Как чайка. Паришь, паришь. Сугубо индивидуально.

А потом все исчезает.

Томас Ребане прислушался к себе. Сначала – не открывая глаз. Ничего не болело. Болело все. Мозги ссохлись, в рот словно бы запихали ежа. Внутри гудело, как трансформатор. Тело голое, но ему мягко, тепло. Значит, оно не в подъезде. И не в кустах. Это хорошо.

Теперь можно было попытаться открыть глаза. Они открылись. Все было белое: белое одеяло, белая штора на широком, во всю стену, окне. Штора подсвечена снаружи рассеянным солнечным светом. Значит, не ночь. Тоже хорошо. Если бы ночь, было бы хуже. Ночью всегда все хуже.

Томас продолжил осмотр. Осторожно, не шевелясь. Как разведчик.

Белая, с позолотой, мебель на белом ковре. Спинка кровати, тоже белая. Судя по длине спинки, кровать многоспальная. Человек на пять. Или на шесть, если не толстые. Что‑то висит на спинке. Белая рубашка. Его? Может быть. А что за пятно на рубашке? Господи милосердный, кровь?!

Томас, как смог, сосредоточил взгляд. Вроде не кровь. Кровь, он это помнил, красная. А пятно было скорее розовое. Что у нас розовое? Раньше был портвейн розовый. Душевный был портвейн. Восемнадцать оборотов. И приемлемый по цене. Но его давно уже нет. Есть ликер «Роза». И кажется, розовое шампанское. Да, шампанское. Но почему оно оказалось на рубашке, а не внутри? Не мог же он пронести его мимо рта? Или мог? Загадка.

Но никогда не нужно стараться понять все сразу. Может сильно заболеть голова. Во всем нужна постепенность. Закон природы. Ребенок сначала видит детали, мелкие мелочи. Поэтому все дети любят маленькие игрушки, маленьких кукол. А взрослые суют им больших и удивляются, почему они не радуются, а пугаются. А как не испугаться, если кукла ростом с тебя, вся из себя неживая и моргает глазами?

Ребенок постигает мир, идя к большому от малого.

Как и человек с хорошего бодуна.

С рубашкой более или менее ясно. А что это висит рядом с ней? Узкое, черное. Что у нас черное? Черное у нас женский пояс с резинками для чулок. А вот и сам чулок повис на белой спинке кровати сумрачной паутинкой. Это чье? Это не его, не Томаса. Точно не его? Пожалуй, что точно. Чулок только один, а у него две ноги. Томас пошевелил ногами, проверил. Да, две. И потом, он вроде бы никогда не носил чулки. И пояс не носил. Зачем ему? Он же не педик. А если это не его, то чье?

Томас скосил глаза, а потом медленно повернул голову. Картина мира расширилась. В дальнем конце кровати, если смотреть по диагонали, примерно на широте его ног из‑под одеяла высовывалась чья‑то голова с длинными волосами цвета спелых пшеничных колосьев. Лица не было видно, но голова была явно женская, потому что мужчины таких длинных волос не носят. Даже педики.

Томас задумался. Каждое напряжение мысли отзывалось болью в затылке, но увиденное необходимо было осмыслить. Ему не раз случалось обнаруживать утром в своей постели незнакомых женщин. Иногда двух. Но у всех всегда было по две ноги. Как здесь оказалась эта бедняжка? Он привел? Но зачем? Он, конечно, человек милосердный, но это попахивало извращением.

Томас осторожно приподнял край одеяла и с облегчением понял, что ошибся. Ног было две. На одной из них черный чулок. Это многое объясняло. Ноги были молодые. Красный педикюр на той, что без чулка. И блондинка была вроде бы натуральная. Надо же. Большая редкость по нынешним временам.

Ноги зашевелились. Томас поспешно опустил одеяло. Ему не хотелось, чтобы блондинка проснулась. Потому что придется разговаривать. А он сомневался, что сможет достойно поддержать беседу. Не все сразу. Постепенность, во всем нужна постепенность. Сначала нужно освоиться в этом новом для него мире.

Томас соскользнул с кровати и с высоты своего роста оглядел спальню.