– Ты рули, браток, рули, куда сказано.

У нас с ним уже было общее прошлое. Правда, небольшое и недолгое. Оно началось, когда мы с Мюйром подошли к «линкольну», который красовался на стоянке перед гостиницей, как белоснежная крейсерская яхта среди зачуханных катерков, всяких там «мерседесов» и «БМВ». Водила болтал с тремя белобрысыми пигалицами лет по пятнадцать‑шестнадцать. Они были в черных рокерских кожанках с неимоверным количеством шипов и заклепок, в руках – букетики красных гвоздик. В сторонке, возле маломощных мотоциклов, обвешанных для придания устрашающего вида фарами и катафотами, независимо покуривали их бойфренды‑байкеры, такие же сопляки в черной коже с красно‑черными нарукавными повязками с изображением фашистской свастики. Так надо понимать, это были скинхеды. Они очень гордились собой, но немного нервничали. Особенно когда мимо проходили русские тетки из тех, кто до сих пор за СССР.

Когда я подвел Мюйра к «линкольну», юные скинхедки сделали стойку, но тут же восторженное ожидание в их глазах сменилось недоумением. Одна из пигалиц развернула какой‑то журнал или еженедельник с цветной обложкой и показала подругам. Они посмотрели и уставились на меня и Мюйра. Потом снова посмотрели на журнал и на нас. Сравнение их очень разочаровало, оно было явно не в нашу пользу. Они зачирикали по‑эстонски, обращаясь к Мюйру. Тот ответил, потом объяснил мне:

– Юные леди спрашивают, когда появится Томас Ребане. Они говорят, что он их кумир. Кумир. Неплохо, а? Я сказал, что он обязательно появится в свое время. Его появление предопределено самим ходом истории.

Он взял из рук пигалицы журнал и показал мне. На обложке красовался внук национального героя, возвышавшийся над микрофонами и телекамерами. Снимок был сделан на пресс‑конференции во время презентации фильма «Битва на Векше». Под снимком была крупная надпись. Мюйр перевел:

– "Томас Ребане: «Я всегда ощущал мистическое присутствие моего героического деда в своей судьбе. Альфонс Ребане всегда стоял за моей спиной». Он даже понятия не имеет, насколько справедливы его слова.

Мюйр вернул журнал юным поклонницам национал‑социалистической идеи и остановился возле задней двери лимузина, будто бы ожидая, что она сама откроется. У меня бы, конечно, руки не отвалились открыть, но величественная невозмутимость водилы меня почему‑то несколько взбеленила. Даже не знаю, почему. Возможно, за время разговора в кабинете накопилась критическая масса дурного электричества и требовала разрядки.

Но я сдержался. Только и сказал:

– Займись своим делом, парень. Господин Мюйр ждет.

Он посмотрел на меня сверху вниз и ответил длинной эстонской фразой. Смысл его фразы угадывался и без перевода. Смысл был такой: будут тут всякие. Его сытая розовая ряшка была преисполнена эдакой смесью национального превосходства и высокомерия холуя, уверенного в своей безнаказанности. Но насчет безнаказанности он слегка просчитался.

– Он говорит, что... – начал переводить Мюйр, но я его остановил:

– Я понял. Он говорит, что сегодня прекрасная погода и на небе ни облачка.

Широким жестом я предложил водиле убедиться и уличить меня в неточности, так как в небе было полно облаков. Он машинально задрал голову. Незаметно для окружающих я припечатал каблуком к асфальту его любимую мозоль, а когда он отпрыгал на одной ноге, предложил:

– Повторим?

Он растерянно оглянулся на байкеров, как бы призывая их на помощь. Они было угрожающе дернулись, но внимательно посмотрели на меня и решили, видно, что вмешиваться не стоит, так как наш конфликт не имел отчетливо выраженной идеологической окраски.