Потом мы приехали в город, девушка пригласила меня попить чаю с ежевичным вареньем, иначе можно в такую погоду подхватить насморк. Мы попили чай с вареньем и как-то само собой очутились в одной постели. Это можно было объяснить лишь тем, что оба мы не хотели впоследствии сопливиться. К тому же мы так промерзли, что одеяло нас не грело, пришлось полночи заниматься добычей тепла. Поутру мы проснулись, и я был вынужден спросить:

— Ты у меня девочка?

— Нет, мальчик, — последовал ответ.

— Или красный день календаря? — не унимался я, обожравшийся, должно быть, консервированной ежевики.

— Это так вас волнует, молодой человек? — в свою очередь поинтересовались у меня.

— Нет, но интересно, как будущему акушеру.

— Замечательно, — сказали мне. — Вот кто будет роды принимать.

— Ладно, — вздохнул я, прощаясь, — значит, через три дня начинаем ковать маленького?

— Ага, — улыбнулись мне, — маленького микроба.

— Мужского рода, — предупредил я.

— Как закажете, молодой человек…

И вот, пожалуйста, цель, которую мы перед собой поставили, выполняем ударными темпами. Моя бывшая случайная попутчица, а теперь гражданская жена успешно беременна, она входит в кухню и мешает мне работать над фантастической феерией, равно как и над романтической доброй повестушкой, где главный герой — провокатор из провокаторов, доказывающий, что мы все счастливы. Почему? Потому что живем в первой в мире стране развитого идиотизма. А если мы живем в такой стране, то, следовательно, мы все счастливы — идиоты всегда и однозначно счастливы, то есть, руководствуясь великими, всесокрушающими, бредовыми идеями, мы досрочно достигли того состояния, о котором мечтало все человечество и грезили кремлевские мечтатели.

Только тогда почему постоянно испытываешь желание удавиться? Наверное, когда много-много-много счастья, то рано или поздно наступает перенасыщение этим гниловатым счастьем, как черешней.

Я ел черешню, когда пришел мой приятель. Вид у него был загадочный, на боку тащил спортивную сумку.

— Боря, — испугался я, — ты вынес из Ящика секретную втулку?

— Нэ, — последовал ответ. — Наоборот, несу. — И открыл сумку. Там жался летний надувной матрац.

— ?!

— Очень, говорят, удобно.

— Что? Спирт выносить?

— Я же не пью! — удивился сумасшедший мой друг. — На работе.

— Тогда я ничего, брат, не понимаю.

Бо самодовольно хихикнул, потер куцые свои ручонки и объяснил, в чем дело. Оказывается, на новом месте работы в него влюбилась дочь директора секретного производства по имени Танечка. Втюрилась, как кошка, утверждал новоявленный юрист. Воспылала страстью и…

— А как же Аида? — перебил я.

— Снова беременна, — ответил и продолжил увлекательный рассказ о любви.

Танечка потеряла голову и затащила профкобеля на чердак здания оборонной промышленности, где и произошла производственная случка.

— Очень неудобно, — признался юрисконсультант, — на трубах-то.

— А-а-а, — догадался я. — Матрац, так сказать… Поздравляю, наконец ты начинаешь здраво рассуждать.

Но товарищ мой, стесняясь, отвечал, что идея матраца принадлежит той, которая его полюбила в полевых условиях.

— Главное, чтобы обороноспособность страны оставалась на должном уровне, — прозорливо заметил я.

— Мы поднимем этот уровень еще выше, — отмахнулся Бонапарт и с сумкой на боку удалился на чердак выполнять прихоть мечтательной фантазерки.