Однако основать Пруссию, бранденбургско-прусское великое государство, ему как раз не удалось, хотя он без сомнения был первый, кто ясно представлял себе это будущее государство. Он был Моисеем, который видел обетованную страну, но не мог в нее войти. Его геркулесовы усилия — из бессилия создать силу — в конце концов остались безрезультатными: в этом была его трагедия. Его сын и наследник начал по-другому.

Прусско-немецкие историки плохо относились к этому сыну и наследнику, Фридриху — первому прусскому королю; возможно чересчур плохо. Иногда возникало чувство, что им прямо-таки неприятно изображать столь негероического короля в качестве создателя и первого обладателя прусской короны. Он не был героическим королем. Но у него были другие хорошие качества властелина — качества, которые в настоящее время собственно даже выше ценятся, чем героизм. Он был образованным человеком, и у него был образованный двор, что ранее в его суровых колониальных землях не очень-то было заметно. То, что его столица получила прозвище "Афины на Шпрее" (возможно сначала с некоторым оттенком иронии) — его заслуга. Он украсил Берлин своими первыми знаменитыми постройками — Замок, Арсенал, Замок Шарлоттенбург; он основал Академию искусств и Академию (сначала "Общество"") наук, он покровительствовал Шлютеру, а интеллектуальная королева протежировала Лейбница. Правда, Фридрих был расточителен. Его сын и наследник, который позже в качестве короля делал все совершенно иначе, чем его отец, называл его двор "самым сумасбродным предприятием в мире". Но одно все же выступало на передний план при "сумасбродном предприятии" Фридриха: совсем уж неблагородным его расточительство не было.

Но это все — между прочим. Наша тема — не короли династии Гогенцоллернов, а государство Пруссия, и щедрые культурные претензии Фридриха I. интересуют нас прежде всего потому, что они также основали еще одну прусскую традицию — причем часто упускаемую из вида. Но собственным великим достижением Фридриха было получение королевского титула. Оно было достигнуто мирным путем, без насилия, не с привлечения силы оружия, а путем многолетних кропотливых дипломатических переговоров. Возможно, именно поэтому оно играет столь скромную (можно даже сказать: застенчивую) роль в прусской исторической легенде, в которой всегда должны оглушительно звучать фанфары. Несмотря на это, оно стало решающим шагом к достижению того, к чему Великий Курфюрст героически стремился всю свою жизнь и не мог достичь: преобразование массы средних и мелких княжеств в единое государство.

Фридрих Великий, который вообще никогда не отзывался хорошо о своем деде, приписывает его королевский титул единственно лишь тщеславию: из тщеславия он стремился и получил пустой титул, обзавелся сверкающим символом силы без действительного ее увеличения. Это, при всем уважении, поверхностное суждение. Блеск титула в политике — это сама по себе сила, что вообще-то Фридрих Великий очень хорошо знал и при других обстоятельствах также проявлял. Ореол непобедимости часто предотвращает войны и битвы, и тому, кто управляет людьми, обращаясь к их фантазии, требуется меньше насилия, чтобы ими управлять. Королевский титул в 1700 году был магическим словом (как сегодня слово "демократия"). Инстинктивно получив его, Фридрих I. превзошел своего отца. Это было прорывом, и это должно было произойти.

Правда, со времен Вестфальского мира нечто подобное просто висело в воздухе. Этот мир разрушил власть императора, все большие немецкие князья чувствовали себя теперь королями и стремились так и называться.