Джоан задумалась:

– Возможно, с Марко Варелли.

– Кажется, я сегодня уже слышала это имя, только вот где? – Я устала, и мысли немного путались.

– Милейший старичок. Он реставратор, пожалуй, самый уважаемый в их среде.

Теперь я вспомнила. Марина Сетте упомянула его в «Четырех сезонах».

– Если я наткнусь на такое сокровище, как Янтарная комната, то в первую очередь обращусь к Варелли, чтобы узнать, не подделка ли это. Он похож на гнома – ему уже за восемьдесят. Варелли, вполне возможно, в курсе некоторых тайн Дени. У него мастерская в Гринвич-Виллидж.

– В скором времени нам должны предоставить архивы галереи. Если повезет, то окажется, что Дени вела записи и о своих любовных похождениях, – сказал Мерсер.

Джоан покачала головой:

– «Хорошие девочки ведут дневник, у плохих на это нет времени». Маловероятно.

– Ты говорила, что тебе известно, почему Лоуэлл Кэкстон перестал быть желанным гостем у законопослушных граждан, – напомнила я Джоан.

– Из-за ограбления музея Гарднер десять лет назад. Вам уже об этом рассказывали?

– Джоан, тебе надо писать больше пьес, – заметил Майк. – Налей-ка мне еще бокальчик вон того красного вина.

Я знала, что на рубеже веков светская львица Изабелла Стюарт Гарднер оплатила постройку палаццо в венецианском стиле, чтобы выставлять там одну из богатейших в стране художественных коллекций, которую помог собрать ее близкий друг Бернард Беренсон. Я много раз была в этом музее, пока училась в колледже, а также в прошлом году, когда оказалась неподалеку от Фенуэй-корт.

– Да, припоминаю, что там была кража. Много лет назад. Разве дело не раскрыли? – усомнилась я.

– Нет. Послушайте, друзья, – произнесла Джоан, собираясь посвятить нас в подробности крупнейшей кражи предметов искусства в Соединенных Штатах, – именно после того случая Лоуэлл оказался замаранным и так и не смог отмыться. В марте 1990 года двое мужчин в форме бостонских полицейских подошли к охранникам музея у бокового входа в здание, и их впустили. Воры заперли охранников, отключили несложную сигнализацию и смылись, прихватив десяток полотен общей стоимостью примерно в три сотни миллионов долларов.

– Ты серьезно? Что забрали? – уточнил Мерсер.

– Несколько работ импрессионистов – кажется, Мане и Дега, – старинный бронзовый китайский кубок, наконечник наполеоновского флагштока, Вермеера и, главное, шедевр, из-за которого, собственно, и было столько разговоров. Это картина Рембрандта, которой уже триста шестьдесят лет, она висела в знаменитом Фламандском зале музея Гарднер. Называется «Шторм в Галилее», это единственный написанный им морской пейзаж. Ничто из похищенного так и не нашли. Все пропало бесследно. В то время музей был застрахован на мизерную сумму, им предложили всего миллион долларов. Год или два назад ФБР увеличило эту сумму до пяти миллионов. Но в мире искусства никогда не утихали слухи. Правда, за слухи нельзя было зацепиться. Полиции остались только кусочки.

– Какие кусочки?

– Это я для красного словца, Алекс. Кусочки краски, разумеется. Большинство работ были маленькими, их забрали вместе с рамами. Но – возможно, еще и потому, что Рембрандт был прикреплен к стене, – воры просто вырезали полотно из рамы. Кошмар, да? В любом случае от лакового покрытия и старости полотно сделалось жестким, поэтому на пол осыпалась краска. Это все, что осталось от шедевра.

– А теперь объясни, при чем тут Кэкстон, – попросил Майк, слизывая с губ шоколадную глазурь от профитролей.

– Все знали, что эти картины «в розыске» и не хотели иметь с ними дела.