|
В том, что он держал меня в неведении, был свой резон… Во многих отношениях я была как ребенок. Он присматривал за мной, гладил меня по головке, когда я вела себя хорошо, и дарил мне подарки, когда это его развлекало. А я со своей стороны позволяла ему так обращаться со мной и теперь сама удивляюсь почему? Почему я позволяла так несерьезно относится ко мне? Почему я ничего с этим не делала? Почему не отстаивала своих прав вплоть до сегодняшнего дня? Мой муж сидит в тюрьме и проведет там восемнадцать лет. Жизнь наша разрушена, его бизнес покатился по наклонной плоскости, а я ничего, ровным счетом ничего не знала! И даже не догадывалась, что где-то что-то идет не так… Может, это потому, что я боялась, вдруг он грубо отшвырнет меня в сторону, когда я стану допытываться?… (Донна знала, что Джорджио ублажал Гарри Робертсона и некоторых других, потому что Гарри и те люди имели отношение к муниципальному планированию. Но бизнес Бруноса никоим образом не казался незаконным. Все, кого они знали, занимались бизнесом и все платили налоги. И непонятно было, в чем же разница.)… Теперь я каждый день узнаю столько нового о муже, и ничто из этого не радует меня. Офис Стефана в Сохо обслуживают проститутки. Но разве я не знала об этом еще много лет назад? Разве не догадывалась об этом? Но почему-то отметала это знание прочь: дескать, бизнес Стефана — это его личное дело…»
Так было всегда. Донна никогда не проявляла излишнего любопытства. И сейчас сожалела об этом. Теперь все это так внезапно обрушилось на Донну, что с каждым днем понемногу убивало ее. Она лишь хотела, чтобы Джорджио снова оказался дома, чтобы он вернулся в ее постель, обнял бы ее. И чтобы она знала, что так будет всегда. Она все готова была отдать, только бы это произошло. Все что угодно! В каком-то смысле она чувствовала и себя ответственной за Джорджио и за все, что с ним случилось. Если бы она стояла рядом с ним, как положено жене — как Кэрол Джексон поддерживает Дэви, — то, быть может, Джорджио не погряз бы так глубоко во всем этом: в делах с отелями, строительство и работа которых накрылись в Азии, и в работе пресловутого агентства «Поговори с…». Донна не была столь глупой, чтобы не понять, для чего служат телефонные линии. Она сразу обо всем догадалась, как только увидела имя Стефана в документах рядом со своим. Ведь Стефан всегда прикрывался женщинами. И его мать знала это, и Донна была в курсе, что Маэв знает, хотя они никогда ничего подобного не обсуждали. «Моя история стара как мир, — продолжала размышлять Донна. — Если никогда кое о чем не говорить, то никогда ничего и не произойдет. В сущности, так и есть в моей жизни с Джорджио… Не спрашивай мужа, чем он занимается, потому что муж может тебе ответить, и тогда придется с этим что-то делать. Что ж, я и собираюсь что-то с этим делать. Прошло двадцать лет. Может быть, немного поздновато, но я все равно попробую… Ибо единственное, чего я хочу больше всего на свете, — это чтобы мой муж был снова рядом со мной. Завтра я поговорю с ним по-настоящему, а потом дам ему окончательный ответ». У нее было предчувствие, что она все-таки сделает то, о чем он ее просит. В конце-то концов, для чего нарушать уклад, действовать вопреки привычкам всей жизни? «Я отдала ему двадцать лет своей жизни и не могу представить такое, чтобы я отдавала себя кому-нибудь другому. Он мой, хорошо это или плохо. Мой! Он — единственное, что у меня осталось. И я люблю его со всей страстью, сила которой поражает меня. (Она знала: вне зависимости от того, что сделал Джорджио, она простит его. Так она прощала ему все эти годы его увлечения другими женщинами. Прощала и его отчужденный образ жизни, и то, что он время от времени пренебрегал ею.) Он — единственный мужчина, которого я по-настоящему хочу, единственный, с кем жажду делить постель, единственный, кого могу любить. |
