В одном углу комнаты лежали милые детскому сердцу предметы, свидетельствовавшие о том, что девушки совсем недавно были детьми: настольное лото, старый плюшевый медведь, облысевший в некоторых местах до основы, кукла Барби и доска для гадания.

– Посмотри-ка вот сюда, Алекс. По-моему, наш Ласка ведет себя крайне странно.

Я вздохнул и подошел к убитым, чтобы разглядеть то, что удалось обнаружить Сэмпсону. Та девушка, что была поменьше ростом и, наверное, чуть помоложе, лежала сверху. Вторая покоилась на спине. Ее застывшие карие глаза смотрели на поломанную люстру. В них отражался такой страх, будто она увидела там нечто ужасное.

Девушка сверху была повернута так, что ее рот был направлен в промежность подруги.

– Убийца успел наиграться с ними уже после того, как обе девушки были мертвы, – сообщил мне Сэмпсон. – Передвинь немного ту, что сверху, Алекс. Видишь?

И я обратил внимание на нечто совсем новое. Раньше ничего подобного со своими жертвами преступник не проделывал. По крайней мере с теми, которых осматривал я сам. Мне в голову сразу пришла фраза «слиться навечно». Может быть, именно это и хотел передать нам убийца? Он в буквальном смысле присоединил верхнюю девушку к нижней за язык.

Сэмпсон вздохнул:

– По-моему, он воспользовался специальным пистолетом со скобками и закрепил ее язык внутри второй девицы. Я почти уверен в этом, Алекс. Он соединил их, как степлером.

Я еще раз взглянул на убитых и отрицательно покачал головой:

– Нет, я сомневаюсь в этом. Любая скобка, даже хирургическая, не стала бы держаться в языке… Здесь использован какой-то сверхсильный и быстросхватывающийся клей.

Рано утром через день мы встретились с Сэмпсоном в Стэмфорде, школе, которую посещали убитые Тори Гловер и Марион Кардинал. Им было семнадцать и четырнадцать лет соответственно.

Воспоминания о месте преступления до сих пор оставляли у меня неприятное ощущение тошноты и легкого головокружения, от которого я никак пока что не мог избавиться. «А ведь Кристина права, – упрямо повторял я себе. – Уходи-ка ты с этой работы, займись чем-нибудь более приятным. Пора бы!»

Директором школы в Стэмфорде оказалась хрупкая невысокая рыжеволосая женщина по имени Робин Шварц. Ее помощник Натан Кемп собрал учениц, которые были знакомы с убитыми. Он выделил Сэмпсону, мне и Джерому Терману две аудитории для беседы с девушками. Джером занял одну комнату, а мы с Джоном – другую.

В летней школе Стэмфорда еще продолжались занятия, поэтому в здании было шумно, как на ярмарке в воскресный день. Мы миновали кафетерий, который уже в половине одиннадцатого кишел посетителями. Здесь пахло жареным картофелем: тот же аромат, что присутствовал в квартире убитых.

Несколько детей производили ужасный шум, но в общем, обстановка была спокойная. Откуда-то лилась негромкая музыка. В школе чувствовались порядок и хорошая дисциплина. В коридоре несколько молодых пар сдержанно обнимались, иногда касаясь друг друга кончиками мизинцев и краснея.

– Неплохие были девчонки, – напутствовал нас Натан Кемп, когда мы отправлялись в отведенные нам классы. – Я думаю, ученики скажут вам то же самое. Правда, Тори в прошлом семестре пропускала занятия, но это было вызвано домашними заботами. А Марион считалась примерной ученицей. Говорю вам, ребята, они были неплохими девчонками.

Остаток дня я, Сэмпсон и Терман провели с детьми. Мы выяснили, что Тори и Марион считались в школе особенно популярными. Они были веселы, верны в дружбе, любили повеселиться. Марион характеризовали как «запредельную», то есть, поднявшуюся на недосягаемую высоту.