Наконец, его завели в сравнительно небольшую комнату, которую не так давно очистили от лишней мебели. Тут была только пара стульев и стол со встроенным в столешницу экраном-проектором. Под потолком холодным синеватым светом светилась пара длинных люминесцентных ламп, а с противоположной ото входа стороны сидела она.

Лина.

Она выглядела измотанной. Не спавшей, с посеревшим, слегка осунувшимся лицом. Глубокие тени под глазами контрастировали с неестественным цветом кожи, но держалась она при этом так, словно не произошло ничего важного или значимого. Сидела прямо, руки держала перед собой, водрузив локти на стол и переплетя пальцы; одежда — универсальная имперская форма с лёгкой некомплектной бронёй поверх. Шлема не было, а волосы были забраны на затылке в тугой хвост, оставляя лицо бывшей цесаревны полностью открытым.

Возможно, поэтому Владимир в таких деталях воспринял её взгляд. Холодный, оценивающий, не дрожащий. Словно у загнанной в угол, но не сдавшейся хищницы. В этом взгляде не было ни капли былой сестринской теплоты.

Лишь расчёт и та самая, знакомая Владимиру с детства, безбашенная решимость.

— Брат. — Произнесла она ровным, почти что безжизненным голосом, в котором едва-едва слышалась усталость. — Не ожидала, что отец решит примерить на тебя роль парламентёра. Или это личная инициатива?

Владимир дождался, пока дверь за его спиной закроется, после чего медленно опустился на стул напротив. Стол был узким, так что теперь ближайших родственников разделял лишь один метр.

— Отец отрёкся от тебя, Лина. Официально. И ты знаешь это. — Он выдержал её резко ставший злым взгляд. — Я здесь не как представитель Империи. Я здесь как твой брат. Последний, кто действительно хочет вытащить тебя из этой ямы, пока не стало слишком поздно.

Лина усмехнулась зло, коротко и беззвучно. Уголки её губ дрогнули, а лицо исказили протянувшиеся из края в край тонкие тени.

— Вытащить? И куда, Вова? Золотая клетка мне больше не по рангу. Значит, камера «Лефортово», отсек для особо опасных государственных преступников? Спасибо, не надо. — Она слегка наклонилась вперёд. — Тем более, что мы не в яме, а на пороге обретения свободы. Хотя бы какой-то свободы от Его влияния…

Владимир как мог старался держать мимику, но в его взгляде на краткий миг всё равно промелькнула жалость к сестре, ставшей одержимой увиденным два года тому назад.

— Он уже ни на что не влияет, Лина. Артур буквально отказался как-либо влезать в дела людей после того, как убедился в том, что человечество как вид выживет даже в случае полномасштабной войны. Даже то, что вы устроили произошло с его молчаливого попустительства. Или ты думаешь, что тот, кто вырезал сотни преступных организаций по всей планете, которые не мог найти никто кроме него, ничего не знал о ваших планах? — Владимир подался вперёд. — Нет, сестра. Будь его воля, и на планете никто не смел бы и шагу ступить против его воли.

— Он лишь создаёт видимость неучастия, пустоголовый ты дурак! — Её голос впервые дрогнул, и в нём зазвучала горячая убеждённость. — Ты же знаешь о том, что видела я! Знаешь, что он делает с людьми? Как ломает? Как превращает в покорных марионеток, которым суждено прожить год-другой и сгинуть? А те, кого он просто и без жалости зачистил потому, что они могли создать проблемы его Плану? Десятки, сотни тысяч человек! И это только после Катастрофы! А что дальше? Он уже превращает наш дар, псионику, в болезнь! В причину надеть и затянуть потуже ошейник с шипами вовнутрь! «Меры безопасности», «контроль», «минимизация рисков»… Это путь к вырождению человека! Путь к тому, чтобы мы стали удобными, послушными винтиками в его бессмысленной игре в спасение! Игре, в которой невозможно победить, слышишь⁈

Лина набрала побольше воздуха в грудь:

— Но мы ещё можем уйти.