Внезапно всё это перестало иметь значение. Я почувствовал тяжесть. Будто меня накрыло бетонной плитой, резко и неожиданно. Будто вес моего собственного тела увеличился в разы.

«Вот гнида, — восхитился Мозгоед. — Белобрысый ублюдок собирается тебя вырубить Даром. И это в присутствии Совета с их колечками. Блондинчика сейчас выворачивает от боли на самом деле. Он выступал-то через силу. Но даже при этом готов рискнуть».

Я почувствовал, как мои колени начинают сгибаться. Сами.

Сука!

Перенёс вес назад, доски под кедами скрипнули. Со стороны, наверное, выглядело так, будто пацан из обслуги оробел от софитов и приседает от смущения.

Всё происходящее на сцене заняло от силы несколько минут, хотя мне казалось, что прошла целая вечность.

Тяжесть росла. Стало тяжело дышать. Кровь ушла куда-то вниз, в ступни, ноги стали чужими. Секунды через три я перестал чувствовать пальцы.

А народный герой, который сейчас давил меня Даром, стоял в трёх шагах и улыбался залу.

Зато с рожей у него творилось нечто весьма интересное.

По виску сползла капля. Одна, вторая. В правом глазу лопнул капилляр, там теперь появилась тонкая красная ниточка. Апогею реально с трудом давалось всё это. Абсольвиум Старейших, которые находились неподалёку, глушил его Дар, и Воронцов действовал чисто на волевом усилии.

Вырубить упрямого телепата для него было важнее всего. Вырубить и, так понимаю, спрятать от остальных. А что? Парню поплохело от счастья, вот он и упал прямо на сцене. Предводитель Девятки подхватит меня за шкирку, утащит за кулисы. А там — ищи ветра в поле.

Зал ничего не замечал. Зрители орали и ждали продолжения, искренне считая, что всё идёт по сценарию.

Что делать? Твою ж мать!

Мой идеальный план, который казался таким простым, на самом деле и правда полная срань. Зубов был прав.

«Не тупи, Псих! — голос Мозгоеда донёсся откуда-то издалека. — Он открыт. Это охренительный шанс поджечь ему немного мозги. Ныряй!»

«Ты говорил, нельзя прочесть одарённого!»

«Я говорил, нельзя без подготовки. Но у тебя нет на неё времени. Ты у нас грёбаный самородок, вундеркинд. Ныряй!»

Я закрыл глаза и шагнул. Образно говоря, конечно. Прыгнул в сознание Апогея как в воду.

Первый слой — гул. Как приложить ухо к тонкой перегородке в коммуналке: понятно, что там люди, но ни слова не разобрать.

Потом пошли картинки. Свет, счёт до трёх, чужая рука на плече, номер кресла, чистые манжеты, чистые манжеты, чистые манжеты. Он их проверял весь вечер. Раз двадцать.

Пусто. Не то.

«Глубже, кретин!»

Погрузился ниже — всё выстроилось по линеечке. Расписание, порядок, ритуал. Никаких людей. Ни одного лица.

«Ещё!»

Рывок — я упёрся в стену. Настоящую, плотную, как бетон в бункере. Так человек прячет то, к чему сам не прикасается по своей воле.

«Стой. Здесь. Бей!»

Я ударил.

И провалился.

Это было помещение, похожее на больничную операционную. Кафель. Белый, до половины стены, с тёмными швами. Лампа под потолком в железной сетке.

Стол — металлический, с ободранными углами, поцарапанный. Интересно, как можно поцарапать металл да ещё так глубоко?

На столе — здоровенный камень. Булыжник килограммов на пятьдесят, с размеченными маркером боками: цифры, стрелка, крестик посередине.

Перед столом пацан. Лет девяти, может, десяти. Худой, в чём-то вроде больничной пижамы, светлые волосы отросли и лезут в глаза. Рожа смазливая и очень знакомая. Апогей.

Вокруг — четверо в белых халатах.

Какого хрена я вижу картинку со стороны? Обычно меня швыряло прямо в главное действующее лицо. Я видел всё глазами объекта, как в игре.