Седой наклонился и одним резким движением защёлкнул браслет на запястье Кима. Младший тут же выхватил из кармана одноразовый шприц-тюбик, похожий на те, что носят церберы, и вогнал Бурому в шею иглу.

Ким замер. Его глаза буквально полезли на лоб, а затем глазные яблоки закатились так далеко, что остались только жуткие, налитые кровью белки. Придурка затрясло в чудовищном припадке. Он бился головой о паркет и выл. Пару секунд продолжался этот звездец, потом парня вырубило.

Воспитанники сидели, не смея даже дышать. Никто не проронил ни звука. Зуб, находившийся ближе всех к своему бывшему вожаку, вжался в спинку кресла, пытаясь отодвинуться подальше. Его колотило. Гнус рядом со мной стал белым, как мел.

Старший инквизитор выпрямился, брезгливо отряхнул рукав пиджака.

— Объект выявлен, — сухо произнёс он, глядя на бьющегося в конвульсиях Бурого. Затем перевёл взгляд на директора, который замер, вытянувшись по стойке смирно. — Мы забираем его. Оформляйте документы по форме «ноль-семь». Изоляция источника.

— С-слушаюсь, — я впервые слышал, чтобы голос Эрика Робертовича дрожал.

«Твою мать… пронесло… — выдохнул Мозгоед. —  Как же круто, что они вкололи ему свою сраную вакцину. Если бы придурок не вырубился, через пару минут они бы поняли, что Абсольвиум ни черта не глушит Дар, потому что там нечего глушить. Сканер среагировал исключительно на твой выплеск».

Двое церберов подскочили к Бурому. Они подхватили обмякшее, тело под мышки и поволокли к выходу. Ким сейчас напоминал кусок мяса. Овощ. Точь-в-точь как тот учитель труда, которого он когда-то покалечил. Кармическая справедливость, мать ее так.

Когда Инквизиторы и директор направились к выходу вслед за воспитателями, волокущими Бурого, Эрик Робертович вдруг обернулся.

Его взгляд мазнул по рядам и… остановился на мне. Конкретно на мне. Я понял, директор если не знает, то подозревает, что Бурый, мягко говоря, ни при чём, но по какой-то причине Робертовича устроил такой итог проверки. Он тупо не захотел сдавать меня инквизиторам.

Глава 12

В актовом зале еще несколько долгих минут висела мертвая, звенящая тишина. Никто не шевелился, не перешептывался, не ерзал в скрипучих креслах. Дышать пацаны старались через раз, словно любой неосторожный звук мог вернуть обратно людей в черном. Больше полусотни интернатовских пацанов разом превратилось в выставку восковых фигур.

Мозгоед тоже молчал. Он затаился внутри моего сознания, но я чувствовал его предельную концентрацию. Невидимый кореш что-то осмыслял, анализировал, прикидывал.

Первым отмер дежурный цербер у дверей. Молодой парень нервно сглотнул, поднес к губам рацию, буркнул в нее пару неразборчивых фраз. Затем прочистил горло и рявкнул:

— Младшая группа, средняя, старшая — встали! Возвращаемся в классы! Быстро, шевелимся!

Никто даже не вздрогнул, так и продолжали сидеть.

— Оглохли, ублюдки⁈ — воспитатель сорвался с места, подбежал к первому ряду, схватил одного из младшаков за шиворот, резко дернул вверх. — Живо, я сказал!

Пацаны начали отмирать. Поднимались с неохотой, тяжело, будто их задницы намертво приклеились к деревянным креслам. Многие косились в сторону того места, где еще недавно бился в жутком припадке Бурый. На паркете осталась темная влажная клякса. Слюна, кровь, пот. Черт его знает, что это.

Я двинулся к выходу. Гнус топал следом. Сосед был так впечатлен случившимся, что даже выплюнул в руку пожеванную спичку и убрал ее в карман. Не уронил, как обычно, на пол, а аккуратно спрятал, чтобы выбросить позже. Дымка вокруг Толика изменилась. Теперь она клубилась мутными, рваными языками. Желто-серая основа была изрезана густыми черными прожилками. Животный страх мешался с чем-то тяжелым, липким.