Прозвенел звонок.

Тамара Алексеевна молча махнула рукой, мол, валите уже отсюда. Пацаны резво вскочили с мест, сгребли учебники и двинули на выход. Чертова половица скрипела, как психованная.

Следующим по расписанию стоял урок истории. Кабинет находился неподалеку, через две двери от литературного класса.

Историю нам преподавал Артем Викторович Ли. Кореец. На самом деле корейцем он был только наполовину, но воспитанники не стали заморачиваться, дали ему именно такое прозвище.

Лет тридцать пять. Невысокий рост, сухощавое сложение. Дешевый серый костюм сидел на нем мешковато, явно куплен на распродаже. Иссиня-черные волосы были зачесаны на безупречно ровный пробор. Тонкая переносица, гладкая кожа без единой морщины. Это фишка азиатов. Они долго выглядят моложе своих лет, а потом в одно мгновение становятся старыми.

На лацкане пиджака историка тускло поблескивал серебристый значок — фигурка взмывающего в небо человека. Апогей. Обычный ширпотреб из сувенирной лавки, который клепали миллионными тиражами.

Артем Викторович в понимании воспитанников не имел ни плохой, ни хорошей репутации. Он просто был. К нам историк относился нейтрально. Если Графиня искренне хотела вытащить каждого пацана из инкубаторского дерьма, Кореец вел себя так, будто его мир и мир интерната — это две параллельные прямые, которые никогда не пересекутся.

Но поразило меня другое. Дымка вокруг Корейца оказалась самой странной из всех, что довелось видеть с момента, как я внезапно стал телепатом. Это было ровное, густое светло-золотистое свечение. Слегка уплотняющееся к краям, оно напоминало колосья пшеницы в жаркий летний день. Я никогда не видел настоящего пшеничного поля, только по телеку, но в голову пришло именно такое сравнение.

«Слепая вера», — пояснил Мозгоед. — «Чистый, кристальный, стопроцентный кретинизм. Этот человек искренне верит в каждое слово, которое произносит».

«Разве так бывает? Учитывая, в каком дерьмовом мире мы живем».

«Еще как бывает, — хмыкнул телепат, — И поверь, ему в своем кретинизме очень комфортно. Послушный винтик механизма. Он обожает страну, в которой живет, потому что ни капли в ней не сомневается. Даже если весь Совет старейших коллективно насрет ему на голову — он сам придумает им оправдание, обоснует его и будет защищать систему до последней капли крови».

Артем Викторович дождался, пока все рассядутся и прозвенит звонок, затем растянул губы в теплой, сочувствующей улыбке.

— Ребята, доброго дня, — произнес он мягко, с едва заметным акцентом, съедающим окончания слов. — Настраиваемся на урок. Понимаю, утро выдалось… тяжелым. Стресс для всех. Но учебный план никто не отменял. Все мы помним, что история — один из наиважнейших предметов. Да?

Я занял, как обычно, место за последней партой. Гнус плюхнулся рядом. Поймал мой раздраженный взгляд и небрежно пожал плечами, мол, «какие проблемы? Свободная страна».

Кабинет истории был обвешан плакатами со всех сторон. В основном это были огромные физические карты мира — до и после Катаклизма, схемы политического устройства Конфедерации. Но главное место, прямо над доской, занимал массивный портрет в деревянной раме.

С портрета на инкубаторских пацанов высокомерно взирали члены Совета Старейшин. Долбаные Отцы-основатели. Девять человек в строгих темных костюмах, стоящие полукругом на фоне восхода. В нижней части картины золотыми буквами была выбита фраза: «Они подарили нам Мир».

Раньше этот кусок картона казался мне лишь цветным пятном на стене. Сейчас взгляд зацепился за детали.