— Или распространяет. Только не помню, что именно.

— Чармиан — человек скрытный. Но если бы она употребляла, я бы знал.

— Ты же сейчас не часто с ней встречаешься? — спросила Джил.

Конверс покачал головой.

— У Чармиан, — сказал Иэн, — есть друг, которого зовут Тхо. Полковник военно-воздушных сил. У него свой коричный бизнес.

— Тебе следует приглядеться к Тхо, — сказала Джил мужу. — Он, должно быть, на подъеме, раз Чармиан его подцепила.

— Вряд ли Тхо устроит переворот, — сказал Конверс. — Очень уж у него довольный вид.

Официантка, по внешности наполовину японка, поставила перед ними тарелки с красным перцем. Они отерли горящие лица влажными, прохладными полотенцами.

— Чармиан когда-нибудь рассказывала тебе свои вашингтонские истории? — спросила Джил Перси. — Отличные, надо сказать, истории.

— Чармиан принадлежит к давно минувшей эпохе в американской истории, — отозвался Конверс. — Мало кто из двадцатипятилетних может претендовать на такое.

— Призраки, — обронил Иэн. — Страна полна призраков.

Джил Перси подхватила палочками перчинку и сжевала не поморщившись.

— Вряд ли Чармиан можно назвать призраком. В этой стране множество призраков, но они реальны.

— Везде, где есть масса несчастных, умирающих молодыми, — сказал Конверс, вытирая руки прохладным полотенцем, — будет и масса призраков.

— В нашей деревне был один такой поганый призрак, — сказал Иэн Перси. — Из тех, которых они называют ма. Он жил под баньяном и появлялся в часы сиесты, чтобы пугать детишек.

— После войны, — сказал Конверс, — летчики будут летать над долиной Ядранга и разбрасывать комиксы и сэндвичи для всех призраков американских солдат. А то американским ма тут скучно.

Иэн, оставив без внимания еду, принялся за вторую бутылку пива.

— Маловато ты тут просидел, чтобы так говорить, — заметил он Конверсу.

Конверс положил палочки на край тарелки.

— А я считаю, что могу говорить что вздумается. Я был на передовой. Был на войне. — Он повернулся к Джил, которая с укором смотрела на Иэна. — Разве не так, Джил? Я был на поле боя.

— Я была там, — ответила она. — И видела тебя, приятель.

— Мы были на войне, Джил и я, — объявил Иэну Конверс. — И что мы там делали, Джил?

— Плакали, — ответила Джил.

— Плакали, — с нажимом сказал Конверс, — вот так-то. Мы лили слезы над поруганными человеческими чувствами и можем теперь говорить все, что думаем.

И Конверс, и Джил ездили наблюдать за вторжением в Камбоджу, и то, что они там увидели, заставило их плакать. Но Конверс лил слезы не над поруганными человеческими чувствами.

— Ты забавный парень, — сказал Иэн. — Но вообще-то, тебе здесь не место.

Официантка, безмятежная за фарфоровой улыбкой, поставила перед ними чашки с рыбой и рисом. В зал вошла группа американских репортеров, сопровождаемых четырьмя филиппинскими рок-музыкантами, стриженными под пачуко. Чем больше пили сакэ торговцы «хондами» и их подружки-японки, тем веселее они шумели.

— Я хочу сказать, — продолжал Иэн, — что люблю эту страну. Для меня она не какая-нибудь поганая дыра. Я состарился здесь, парень. Теперь, когда приходится уезжать, я только и думаю, что об ублюдках вроде тебя в таких вот местах.