Мэй поболтала ногами:

— Еще как страшно. Я тебя ужасно обидела.

Тыквер пожал плечами:

— Но ведь ты сказала правду.

— Нет! — вскинулась Мэй, хватая Тыквера за длинную холодную руку. — Как ты можешь так думать?

Тыквер задумчиво оттянул кривую нижнюю губу:

— Ну что поделаешь. Мне самому жаль. — Он беспомощно покрутил ладонью в воздухе. — Вот ребята с Опасных водопадов — рисковые и безбашенные, а египтяне — хорошие строители. Наши неупокоенные — мастера по выживанию. — Он нахохлился и повесил голову. — А домовые ничего толком не умеют. Так уж устроено.

У Мэй в горле встал комок. Как объяснить другу, насколько он ей дорог?

— Тыквер, ты тут единственный домовой. Кто еще отважился бы проделать такой путь?

— Даже в Шекспировское варьете меня не берут. — Тыквер шмыгнул носом.

Они помолчали.

— Было одно дело, которое мне по плечу, — наконец сказал призрак.

— Какое?

— Приглядывать за тобой. — Уголок бледных губ изогнулся в едва заметной грустной улыбке. — Когда ты была совсем крохой… и потом, до школы. Когда жила в Седых Мхах. — Он кивнул, глядя большими печальными глазами. — Это у меня получалось.

Мэй снова сжала его холодные пальцы.

— Но ты уже не маленькая, — прошептал он.

Мэй не знала, что ответить.

— Ты мне все равно нужен, — наконец ответила она. — Так что приглядывай за мной и дальше, ладно?

Широкий рот искривился в грустной улыбке. Мэй понимала, что это он пытается ее ободрить.

Кресло занял Пессимист, который взял привычку сворачиваться на нем клубком вместе с Фасолькой. Поэтому Мэй заснула у Тыквера на плече. Они лежали, как две горошины в стручке. Единые духом и неразлучные вовек.

Глава двадцать седьмая

Начало конца

На следующий день пестрая толпа из двадцати живых и тридцати призраков — расплывчатых эфемерных привидений, мрачных духов, стайки сияющих мальчишек и тусклого домового с тыквой вместо головы — двинулась через Пустынное плато на северо-восток.

Они петляли по заброшенным деревушкам, стараясь держаться как можно дальше от гигантской тени Бо Кливила. Даже забирая все дальше на север, некоторые то и дело оглядывались на оставленный позади уют.

Наконец, после долгих дней пути, они дошли до границы между сумерками и густым туманом, окутавшим Равнину Отчаяния. Вокруг стоял какой-то несмолкаемый, едва слышный заунывный вой. Дополняла мрачную картину покосившаяся и обшарпанная зеленая будка, над единственным окошком которой значилось: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА РАВНИНУ ОТЧАЯНИЯ. ВАЛИТЕ ОТСЮДА».

Мэй подплыла к будке. Прибитая к расшатанной двери деревянная рука сжимала стопку листовок. «ВОЗЬМИТЕ», — предлагала надпись над рукой. Мэй взяла. Рука слегка ослабила хватку, а потом сжалась еще крепче, показав большой палец в знак одобрения.

«Добро пожаловать на Равнину Отчаяния, последний рубеж Навсегда. Вам не уйти от злого рока, если продолжите путь». Дальше шла сплошная чернота, а в самом низу на черном фоне горела пара красных глаз. При виде Мэй они моргнули, и у нее мороз пошел по коже.

Впереди клубился туман. На расстоянии вытянутой руки уже ничего не видно. Что подстерегает их в этой белой мгле?

— Вроде особого отчаяния и не чувствуешь… — нарочито бодрым голосом сказала Беатрис.