В голове у Марвина была пустота. Чёрная, мёртвая пустота. И посреди неё — только одна мысль.

— Ты дезертир, — в третий раз повторил Марвин из Фостейна, глядя на бьющегося в агонии мальчишку. — Ты предал своего сюзерена, своего короля, ты трусливо бежал с поля боя. Ты дезертир. Дезертиров вешают.

Он хотел добавить ещё что-то и осёкся, не находя слов. Но ведь было что-то ещё — какой-то слабый, бледный лучик в затопившем его мозг чёрном облаке правил, единственных, которые он знал и признавал, которым не мог противиться. Или мог?..

Блеск наконечника копья в блеклом солнечном свете…

Марвин содрогнулся, будто его пронзило это копьё, его, а не Лукаса из Джейдри. «То, что я сделал тогда, — то, о чём не думал, что не мог сделать иначе, потому что не умею, не умею, не умею проигрывать, — то, что я сделал, заслуживало смерти… или прилюдных пощёчин… или всё-таки лучше смерти?»

Да, заслуживало — и это тоже было правильно, и мозг трёх тысяч людей в тот миг тоже заполняла эта чёрная густая тьма безоговорочного «достоин смерти» , но их остановило что-то… кто-то… Кто-то, для кого не существует этих правил, кто оставил ему жизнь… хотя он должен был умереть за своё предательство, так же, как сейчас Робин Дальвонт умирает за своё.

Было тихо, только в небе каркало вороньё — то ли к новому снегопаду, то ли чуя свежую пищу. Тучное тело неподвижно свисало с ветки раскидистого клёна, волчий тулуп свалился с него и лежал на снегу, будто мёртвый зверь. Руки повисли вдоль тела; от бесполезных усилий ослабить петлю рукава на них сбились к локтям, и Марвин увидел на правой руке своего стюарда белую повязку, чистую, без единой капли крови. Как хорошо у него закрылась рана. Воистину, родился в рубашке…

Марвин моргнул, чувствуя подступающий к горлу ком, и в этот миг бледный лучик, бившийся в чёрном облаке, наконец прорвался в его сознание и превратился в слова — глупые, смешные и бесполезные.

— Мне очень жаль, — прошептал Марвин, тронув Робина за пальцы правой руки и, развернувшись, пошёл к деревне. Прежде, чем перейти через перевал, он дважды останавливался, но так ни разу и не обернулся.

— Два часа, — сказал Лукас. — Я даю вам два часа и не минутой больше.

Он был в ярости, но не показывал этого. Ярость — простое чувство, совсем простое, обычное, можно сказать, повседневное, а такие чувства скрывать легче всего. Просто со временем привыкаешь.

— Будет сделано, сэйр Лукас. Но вы бы, что ли, выпили с нами…

— Какое, на хрен, «выпили»? — очень спокойно сказал Лукас. — Ты оглох, мессер наёмник? Или я неясно выразился?

— Э-э, — Чейз быстро моргнул. — Простите? Вы сказали, у ребят есть два часа, чтобы подкрепиться…

— Подкрепиться. А не надираться. Увижу, что кто-то пьёт — убью на месте. Собственноручно.

Во взгляде Чейза читалось возмущение, но он смолчал. «Единый, — подумал Лукас, — как же мне повезло, что он помешан на рыцарстве. Другой бы на его месте меня уже к Ледорубу послал. Но и этот не станет терпеть долго… Его ребята уже и так на меня волками смотрят».