– Это преступная небрежность. Самое меньшее – преступная небрежность. Он просит их писать предсмертные записки. Вы не считаете, что это безответственное невнимание?

– Человеческая ошибка или неверное суждение не есть преступная небрежность. Скорее вам нужно было бы, чтобы он прописал кому‑то неразумную дозу лекарства, что‑нибудь по этой линии. Заметьте, я даже не касаюсь вопроса о том, каким образом вам в руки попали эти диски.

– Их прислали анонимно. Видимо, миссис Белл.

– Не имеет значения. На них все равно нет ничего, что позволило бы предъявить человеку обвинение в убийстве, которое не рассыплется в суде.

– Только не говорите мне, что прокуроры Коронного суда ничего не собираются делать. Вы что, действительно будете сидеть сложа руки и наблюдать, как этот тип подталкивает своих пациентов к самоубийству? У нас здесь умирают люди.

– Видите ли, – негромко произнес Пирс, – если вы и в самом деле хотите его прижать, вы могли бы показать все это медицинской комиссии. Они почти наверняка проведут с ним нелицеприятную беседу.

45

Поблескивающее латунное колесико вертелось, а крошечный паровой мотор пыхтел, как настоящий маленький локомотив. Доктор Белл маникюрными ножницами обрезал фитиль у миниатюрной горелки под бойлером и залил в нее метанол. Цилиндрический бойлер был настолько мал, что в него помещалось меньше чем полчашки воды. Все латунные детали сверкали в свете, падавшем из окна, и маховик крутился.

Этот настольный паровозик был единственным сувениром, который он сохранил после отца – точнее, единственным, который он держал в поле зрения. Он все время стоял у него на столе, и иногда доктор заводил его – когда чувствовал, что на него нашла задумчивость.

Сейчас он пребывал как раз в таком настроении. Он размышлял о Мелани Грин. Белл был почти уверен, что уже столкнул эту молодую женщину с края. Ничто так не способствует низкой самооценке и депрессии, как сексуальное насилие в прошлом. Это не более чем азы психотерапии – суметь сделать так, чтобы она об этом рассказала, призналась в своих давних двусмысленных чувствах по этому поводу. А коронным его ударом стал, конечно, выбор времени для отказа в приеме. Он видел в этих зеленых глазах доверие, жажду понимания. И он был почти уверен, что сейчас она уже настолько сильно зажата в тисках отчаяния, что больше не станет тянуться за помощью. Сегодня был первый день со времени их последнего сеанса, когда она не позвонила. Но он нервничал из‑за того, что не был уверен на сто процентов. Он не мог начать смаковать победу до тех пор, пока победа не была несомненной.

Игра с паровозиком обычно успокаивала его. Она вызывала к жизни лучшие воспоминания детства, те часы, когда отец объяснял ему свои излюбленные научные факты. Паровая машина предоставляла возможность поговорить о законе Бойля, о механическом импульсе и о паровой энергии в целом. В такие моменты отец казался мальчику вторым Александером Грейамом Беллом: у него даже были такие же темные волосы и борода.

Иногда, занимаясь этой паровой машинкой, Белл‑младший совершенно менял представления о своей негативной терапии. Он, как в начале своей карьеры, принимал решение помогать людям выздороветь: надо отвести их подальше от края пропасти, а не подталкивать к краю. Но такое происходило редко, лишь на двух‑трех сеансах, самых первых после этого решения, а потом он вновь съезжал к прежней точке зрения.

– Я ненавижу их, – пробормотал он.