– Детка, нет, – вслух сказал Кардинал. – Нет…

– Но потом я думаю, как это его ранит, как он опечалится, и я не могу этого сделать. – Кэтрин трясет головой, разгоняя мрачные мысли. – И знаете что? Я никогда не стану себя убивать. Много раз я была к этому близка, но… не знаю… видимо, у меня есть какой‑то внутренний стержень, и где‑то в глубине души я точно знаю, что никогда этого не сделаю.

– Понимаю. – Доктор Белл откидывается на спинку кресла, так что его лицо оказывается в тени. – И вы не считаете, что это лишь из‑за того, что сегодня вы в хорошем настроении?

– Нет. Это – настоящая я. То, какая я есть. На этой неделе у меня просто было предпроектное волнение. А сейчас я уже погрузилась в проект, я готова работать, и я… ну да, я нервничаю, я всегда в таких случаях переживаю, – но я хочу взяться за работу. Хочу увидеть, что из этого выйдет.

С этими последними словами, которые жгли ему сердце, Кардинал поехал в здание Коронного суда на Слейтер‑стрит.

Проигрыватель для DVD перетащили в комнату для совещаний, и потом они вместе с прокурором Коронного суда Уолтером Пирсом молча сидели и смотрели на то, как перед ними разворачивалась история работы доктора Белла, – под портретом британской королевы, какой она была тридцать лет назад. Кардинал показал ему последние сеансы с тремя пациентами.

Пирс был крупный мужчина, грудь колесом; у него была бледная кожа и очень маленькие глазки, часто моргавшие от какой‑то нервной болезни. Это придавало ему какой‑то мягкий, кротовий вид, в свое время обманувший немало преступников, самоуверенно считавших, что они смогут выдержать перекрестный допрос с участием этого безобидного с виду создания. Главнейшим преимуществом Пирса на суде был его голос – бархатный шепот, благодаря которому даже взятые с потолка доводы казались разумными идеями, которые пришли в голову вам – и присяжным – после самых трезвых размышлений.

– Как я понимаю, эта женщина – ваша жена, – произнес он, когда Кардинал вынул последний диск из проигрывателя.

– Верно.

– Сочувствую вашей потере, детектив. Удивлен, что вы так скоро вернулись на работу. Должно быть, для вас невыносимо на это смотреть.

– Кто‑то должен остановить Белла, чтобы он больше не убивал своих пациентов. – Кардинал сам слышал раскаты гнева в своем голосе. Он добавил уже потише: – Его необходимо изолировать.

Пирс наклонился к Кардиналу. За все время он не сделал ни единой пометки в большом желтом блокноте, который лежал перед ним.

– Послушайте, – прошелестел он. – Вместе мы представляли в суде много сложных дел, вы и я, – и большинство процессов мы выиграли. В значительной степени потому, что вы очень хорошо умеете подать материал и найти улики для подкрепления других улик.

– У меня есть отпечаток большого пальца Белла на…

– Дайте мне договорить. Я не могу даже в страшном сне представить себе, что вы нашли в этих записях такого, что могло бы привести к уголовному обвинению. Если бы вы были новичком в службе охраны порядка, я бы тут же снял трубку вот с этого телефона, позвонил шефу полиции Кендаллу и спросил, откуда, черт побери, он вас выкопал. Потому что здесь у вас нет даже самого отдаленного подобия дела.

– У меня есть отпечаток его большого пальца на предсмертной записке моей жены. У меня есть эксперты, которые доказали, что она написана несколько месяцев назад, еще в июле, а он не предложил госпитализацию и никому не рассказал об этой записке. – Осторожней, призвал он себя, будь спокоен и рационален.

– Даже если принять все сказанное вами всерьез, из этого может получиться дело о нарушении правил врачебной практики, гражданский иск, но никто не станет отправлять это дело в суд всего лишь на основании отпечатка пальца на записке.