|
В результате многие постановщики, картины которых никогда не получали академических премий и имели много недостатков — их приходилось «подштопывать» в производстве — получали свою ролю рекламы, выигрывая премию Тальберга. Но все же и теперь руководители студий и настоящие звезды из Области делания денег, работа которых никогда не признавалась достаточно хорошей, оставались за бортом. Именно тогда Уортберг поддержал идею о присуждении Гуманитарной премии лицу в кинопромышленности, которое внесло наибольший вклад в пропаганду высочайших идеалов, в борьбу за улучшение мира кино и всего человечества. В конце концов, два года назад эта премия была вручена Моузесу Уортбергу. Присуждение транслировалось по телевидению, и его видели сто миллионов восторженных телезрителей. Премия вручалась одним японским режиссером международной известности и по той простой причине, что не найти было ни одного американского режиссера, который бы мог выдать Моузесу эту премию, не скривив при этом лица. (Вроде так рассказал мне Доран эту историю).
В тот вечер, когда Моузес получил эту награду, у двух писателей-сценаристов случился инфаркт от возмущения. Одна актриса выбросила свой телевизор из окна своего номера на пятом этаже гостиницы Беверерли Уилшир. Три режиссера вышли из Академии. Но для Моузеса Уортберга эта награда стала самой цепной из всего, чем он обладал. Один писатель-сценарист комментировал это событие в том духе, что это как если бы заключенные в концлагере голосовали за Гитлера как за наиболее популярного среди них политического деятеля. Именно Уортберг разработал технику обременения восходящей кинозвезды огромными платежами по закладной за особняк на Беверли-Хиллз, чтобы вынудить ее работать в поте лица в дрянных фильмах. Именно студия Уортберга постоянно вела судебные процессы до «победного» конца с целью лишить творческий талант тех денег, которых он заслуживал. Именно у Уортберга были связи в Вашингтоне. Политические деятели развлекались с прекрасными киноактрисами за счет секретных фондов Уортберга, оттуда же оплачивались их дорогие пребывания в принадлежащих студии местах по всему миру. Это был человек, который знал, как использовать адвокатов и закон для финансовых убийств, чтобы воровать и отнимать. Так, во всяком случае, говорил Доран. Мне же он представлялся как обычный американский преуспевающий делец. Помимо хитрости и коварства наиболее важным достоянием Моузеса и его центра была его зацепка в Вашингтоне. Его враги распространяли много скандальных историй, связанных с ним, но которые были ложью, потому что он вел жизнь аскета. Они, например, распространяли слухи о том, что он в обстановке полной секретности летал в Париж каждый месяц, чтобы развлекаться с малолетними проститутками, что он настоящий бродяга, что он проделал отверстие в спальню своей жены, чтобы наблюдать ее там с любовниками. Но все это было ложью. Насчет его ума и силы характера сомневаться не приходилось. В отличие от других сильных киномира сего, он избегал рекламы под светом рампы, и единственным исключением здесь было его стремление получить Гуманитарную премию. Когда Доран въехал в расположение центра, у него возникло чувство отвращения. Здания были цементные, территория была спланирована наподобие тех индустриальных парков, которые придают Лонг-Айленду облик концентрационных лагерей для роботов. Когда мы проехали ворота, охрана не предложила нам припарковаться в специально отведенном для таких, как мы, месте, поскольку такового здесь просто не было, и нам пришлось воспользоваться стоянкой за окрашенным красно-белыми полосами шлагбаумом — деревянной рукой, которая поднималась автоматически перед вами. Я не заметил, что для выезда через другой шлагбаум мне придется заплатить двадцать пять центов. Я подумал, что это случайность, оплошность секретариата Моузеса, но Доран сказал, что это просто-напросто часть установленного Моузесом Уортбергом порядка, призванного ставить на свое место таких, как я. |
