В главном здании наши личности были удостоверены человеком из охраны, который потом позвонил, чтобы удостовериться, что нас ждут. К нам спустился секретарь и повел нас к лифту, чтобы подняться на самый верхний этаж. Этот этаж был весьма призрачный. Шикарный, но как бы несуществующий.

Несмотря на все это, мне пришлось признать, что я был под впечатлением обходительности Джеффа Уэгона и налаженности здесь кинобизнеса. Я знал, что он жулик весьма энергичный, но это представлялось в какой-то мере естественным. Как им совершенно естественно обнаружить на тропическом острове какой-нибудь экзотического вида фрукт, который оказывается несъедобным.

Мы сели перед его столом, Доран и я, и Уэгон сказал своему секретарю, чтобы он не пропускал на него никаких телефонных звонков. Очень лестно для меня. Но он явно не произнес секретного закодированного слова, чтобы эти звонки и в самом деле не проходили на него, поскольку во время нашего разговора он не менее трех раз отрывался от разговора, чтобы поговорить по телефону.

Нам нужно было ждать Уортберга еще полчаса, когда должно было начаться заседание. Джефф Уэгон стал рассказывать забавные истории, даже случай, когда девушка из Орегона отхватила часть его яиц.

— Если бы она проделала это с большим прилежанием, — сказал Уэгон, — то обеспечила бы мне экономию большого количества денег и избавила бы меня от всяких неприятностей в эти последние годы.

Загудел телефон Уэгона, и он повел нас в роскошный конференц-зал, который мог использоваться как кинозал.

За круглым столом сидели Уго Келлино, Хоулинэн и Моузес Уортберг, непринужденно болтавшие. Дальше за столом сидел средних лет человек с каким-то странным, похожим на седой, цветом волос. Уэгон представил его как нового режиссера картины. Его звали Саймон Белфорт. Я вспомнил его имя. Двадцать лет назад он сделал очень хороший фильм о войне. Сразу же после этого он подписал долгосрочный контракт с центром и стал для Джеффа Уэгона первоклассным мастером халтуры.

Молодой парень рядом с ним был представлен как Франк Рицетти. У него было жуликоватого вида лицо, и одет он был в пиджачный костюм стиля хиппи, который был в моде у калифорнийских рок-звезд. На меня он подействовал ошеломляюще. Он прекрасно отвечал описанию, данному когда-то Дженел тем привлекательным мужчинам, которые кишмя кишели в Беверли-Хиллз и которых называли жуликами-сводниками Дон-Жуанами. Дженел называла их слизняками. Но может, она сказала так, чтобы несколько подбодрить меня. Я понял, что никакой девушке не избежать чар такого парня, как Фрэнк Рицетти. Он был исполнительным постановщиком нашего фильма от Саймона Белфорта.

Моузес Уортберг не стал терять времени на всякую ерунду и сразу перешел к делу. Властным голосом он сразу все поставил на свои места.

— Я не доволен оставленным нам Маломаром сценарием, — сказал он. — Его подход неверен. Это не фильм нашей студии. Маломар бь1л гением, он мог сделать так, чтобы фильм получился. У нас нет никого, равного ему.

Вмешался Рицетти, голос его был вкрадчив, как бы завораживал слушателей:

— Не знаю, мистер Уортберг. У вас здесь несколько прекрасных режиссеров. Он прямо-таки с нежностью посмотрел на Саймона Белфорта.

Уортберг бросил на него пронизанный холодом взгляд, и больше тот не произнес ни слова. Белфорт немного покраснел и отвел взгляд.

— Мы потратили много денег на этот фильм, — продолжал Уортберг. — Мы должны оправдать их. Но мы не хотим, чтобы критики обрушились на нас, обвиняя нас в том, что мы испортили детище Маломара.