— Да.

Мы оба замолчали. Я себя почувствовал погано, но я знал правила. Мы больше не могли упрекать друг друга, но только мстить.

И я спросил, довольно гаденько, но автоматически:

— Ну и как оно?

Она ответила тоном очень веселым, как будто мы обсуждали какой-нибудь фильм.

— Замечательно. Ты знаешь, он так здорово умеет спускаться по тебе вниз, что это даже заставляет почувствовать себя значительной.

— Понятно, — проговорил я скучным голосом. — Надеюсь, он делает это лучше, чем я.

И снова продолжительная пауза. И снова отпущена тетива, а в голосе обида и неповиновение:

— Ты не имеешь права злиться, — сказала она, — Ты не имеешь абсолютно никакого права злиться, что бы я ни делала с другими людьми. Мы же давно об этом договорились.

— Ты права, я не злюсь.

Я и не злился. Это было гораздо сильнее, чем просто злость. В этот момент она перестала быть для меня человеком, которого я любил. Сколько раз я говорил Осано, как сильно я люблю Дженел? И Дженел знала, насколько небезразличен мне Осано. Оба они предали меня. Другого слова я подыскать не смог. Смешно, но на Осано я не сердился. Только на нее.

— Нет, ты злишься, — сказала она, будто с моей стороны это было совсем уж глупо.

— Да нет, что ты, вовсе нет.

Она платила мне за то, что я оставался с собственной женой. Она платила мне за тысячи разных вещей, но, не задай я ей этот вопрос, спала ли она с Осано, она бы мне ничего не сказала. Такой жестокости она бы себе не позволила. Но лгать она мне больше не стала бы. Как-то она мне сказала об этом, и вот теперь продемонстрировала. Мне не должно быть никакого дела до ее отношений с другими.

— Молодец, что позвонил, — сказала она. — Я скучала без тебя. И не злись из-за Осано. Больше я с ним не собираюсь встречаться.

— А что так? Почему бы тебе с ним не встретиться?

— С ним было забавно, но стоял у него плоховато. Тьфу, черт, я ведь пообещала себе, что не стану тебе об этом рассказывать.

И она засмеялась.

Теперь, уже как нормальный ревнивый любовник, я был рад услышать, что мой самый дорогой друг частично импотент. Но я лишь бросил беззаботно:

— А может, дело было в тебе. В Нью-Йорке у него куча почитательниц.

Голос ее звучал весело и ясно, когда она сказала:

— Да ну, я потрудилась на совесть. Я бы и мертвого смогла оживить.

Она весело засмеялась.

Теперь, чего она и добивалась, я представил, как она припадает к недееспособному Осано, целуя и обрабатывая языком его тело, как летают при этом ее светлые волосы. Мне стало очень паршиво.

Я вздохнул.

— Ты бьешь слишком сильно. — Я заканчиваю. — Слушай, я снова хочу тебе сказать спасибо за то, что ты позаботилась обо мне тогда. Мне трудно представить, как ты сумела дотащить меня до ванны.

— Это моя гимнастика, — ответила Дженел. — Ты знаешь, я очень сильная.

Затем голос ее изменился:

— Я правда очень жалею Арти. Мне надо было лететь вместе с тобой, чтобы поддержать тебя.

— Наверное, — ответил я. Но на самом деле я был рад, что она не сделала этого. И еще мне было стыдно, что она стала свидетелем моего нервного срыва. Я почувствовал почему-то, что теперь она уже не сможет относиться ко мне так же, как раньше.

Из трубки прозвучал ее голос, очень мягко:

— Я люблю тебя.

Я не ответил.

— Ты еще любишь меня? — спросила она.

Наступил мой черед.

— Ты же знаешь, что мне не разрешается говорить подобного рода вещи.

Она молчала.

— Сама же мне говорила — женатый мужчина никогда не должен говорить девушке, что любит ее, если не готов оставить свою жену.