|
И вообще, как у тебя все прошло утром?
Анна села на унитаз, спустила колготки, стянула обувь и поскребла подошву. Школьницей, в конце 2000-х, Марни так брезгливо относилась к мобильникам, что наотрез отказывалась обзаводиться телефоном, хотя трубки уже превращались в один из главнейших опорных столпов подростковой культуры. Что же с тех пор пошло не так?
– И вообще, я хочу знать, как у тебя все прошло!
Анна понятия не имела, как интерпретировать увиденное в Каршолтоне, и так же не имела понятия, как интерпретировать собственную историю. В конечном счете, если у тебя определенный склад ума, ты даже скучное от экстраординарного затруднишься отделить. Вот поэтому-то восемнадцатилеткой и лежишь ничком на полу ванной, изучая отражения собственных пор в блестящих черных плитках. А если потом кидаешься за спасением к ненормальному, твоя это ошибка или нет? Почем знать. Важнее другое: прошлое нельзя изменить, его можно лишь оставить позади. Люди, в том числе мертвые, всегда слишком многого требуют. Она устала быть чужой девчонкой на побегушках.
«Я сделала все, что было в моих силах, – подумала Анна, – и теперь меня это больше не заботит». Столько времени отдав неблагодарной работе, она хотела теперь просто пожить в свое удовольствие. Для начала она открыла дверь внизу на лестнице и окна, потом – бутылку красного вина. А футлярчик с карманным жестким диском вышвырнула в мусорное ведро.
Если сейчас позвонить Марни, они просто наорут друг на друга. Чтобы избежать этого, Анна унесла бутылку на диван…
– Убирайся, Джеймс… – Она перекатилась прочь от него и с пружинного матраса королевских размеров; отчаянно захотелось пить. – Мы даже не одного вида.
Сон продолжался, хотя она этого не понимала.
Она лежала на боку в платье от Версаче и длинных черных перчатках, приподнявшись на локте, на черном стеклянном полу. Она не превращалась из женщины в животное или из животного в женщину. Она не пребывала ни в переходе между этими состояниями, ни в каком-то из них конкретно: она была очень занята, проживая их одновременно. Себе она казалась не привычной Анной, но и не кем-то еще: ее словно размазало и разнесло по значащим сторонам парадокса или конфликта, в согласии с Фрэнсисом Бэконом. Пробуждение не прервало этой тяжелой неблагодарной работы в суперпозиции (Кто-то же должен взяться за эту работу, дорогая, сказала бы Анна Марни) и не уменьшило связанного с ней ощущения. Хуже всего было чувствовать себя без сознания, вовлеченной в этот процесс, причастной к нему. Еще хуже, что он стал чем-то вроде комментария к ее жизни, исходящим из внутреннего источника, чьего существования Анна предпочла бы не замечать. На полпути прочь из комнаты она передумала, вернулась и обняла кота.
– Прости, прости, прости, – сказала она ему. – Джеймс, если хочешь моего совета: никогда не совершай неудачного самоубийства. Тебя никто, блин, никогда не пожалеет, и ты сам меньше всего.
Джеймс позволил отнести себя вниз. Стоило Анне открыть дверь кухни, как кот шмыгнул во мрак, но уже через несколько минут вернулся возбужденный и приволок неоново сияющую почку. Размерами примерно два дюйма на полтора, с пухлыми, манящими глаз очертаниями, насыщенного бледно-синего цвета, почка была покрыта прозрачной кожурой, на вид одновременно неподатливой и ненадежной. Джеймс прыгнул на рабочий стол и вонзил в почку зубы, тяжело дыша краем пасти.
– О, бога ради. – Анна попятилась на случай, если бы из почки что-то брызнуло. – Все, я запираю дверь.
Но на пороге ее застигла долгая молния, мягко подчеркнув силуэт Анны и отбросив ее тень на противоположную стену. Грома не было. В кухню ворвалась волна влажного тепла. Переходная погода, присущая обычно иной местности: плотная низкая облачность, запахи дождя и статического электричества. |