|
Марни высунулась в окно.
– Извините! – позвала она. – Извините, могу я чем-то вам помочь?
Он ее словно не слышал. Марни вышла на лужайку и остановилась за его спиной.
– Извините! – окликнула она снова, чуть громче, чем намеревалась. – Вы не против, если я поинтересуюсь, что вы здесь делаете?
Он подскочил от неожиданности. Лицо у него оказалось обветренное, словно он жил где-то на холмах Даунса под постоянными порывами. Руки – жилистые и сильные.
– Я не знаю, что вы себе подумали, – ответил он, – но я пришел к женщине, которая тут живет.
Он выжидательно уставился на нее, потом, когда Марни не нашлась что сказать, продолжил:
– Она старая. Она тут уже много лет живет. Она ходит за покупками в Уиндлсхэм.
Он дернул плечом, то ли полупожал, то ли поморщился.
– Некоторые ее любят, некоторые нет. У нее работа бывает.
– Какая работа?
Да не сильно много работы, сказал парень, просто покрасить.
– Я недалеко живу, – сказал он. – Она говорила, если мне нужна будет работа, я могу позвонить.
– Тут нет работы. Тут ни для кого нет никакой работы.
Парень попытался осмыслить услышанное. Марни заметила, что он, кажется, ориентируется только на буквальный смысл слов, а язык жестов, тон или голос игнорирует.
– Она ходит за покупками в Уиндлсхэм, – повторил он, будто это все объясняло. – Она берет пинту «харви».
Он утер лицо левым предплечьем. Собака неожиданно гавкнула: звук получился негромкий, но резкий и раскатился по саду, словно плач какого-то менее известного животного.
– Это у меня новая сука, – сообщил он Марни. – Я ее у тех, внизу в имении, взял. Некоторые говорят, что она опасная, но я-то знаю, что нет.
Перебирая передними лапами, собака принюхивалась к воздуху заостренной мордочкой и казалась слишком маленькой, слишком услужливой, чтобы кому-то причинить вред. То и дело она переводила взгляд с Марни на мальчишку, словно ища подтверждения увиденному. Да, хотелось объяснить Марни, это трава. Это лужайка. А вот дерево, и на нем голубь сидит. А это груда досок на месте беседки моей мамы, похожей на русский теремок: все верно. Сегодня утром мама умерла. Как это на нее похоже: умереть без одежды, на пороге русского теремка-беседки, чтоб ее пожарные нашли. О ней многое можно сказать по одному этому. И я не знаю, вдруг подумала она, что скажет Энни Мэй.
– Не надо беспокоиться из-за этой сучки, – сказал мальчишка. – Она и ребенка не обидит.
– А что это за собака?
Парень лукаво взглянул на нее.
– В хозяйстве у меня, – ответил он. – А тут старая женщина живет, ее Анна зовут. Она говорила, тут какая-то работа есть.
– Нет здесь работы, – сказала Марни. – Не знаю, кто ты, но, что бы ты ни рассчитывал от нее получить, тут ты этого не найдешь.
И добавила:
– Тут никто теперь не живет, кроме меня.
Мальчишка поморгал.
– Ну она же должна где-то тут жить, – протянул он, потом неожиданно просек ситуацию и побрел прочь через лужайку. Плечи сутулые, туловище жилистое и напряженное, но походка ленивая, расслабленная; казалось, верхняя и нижняя части его тела плохо знакомы. Терьер последовал за ним, весело прыгая и тявкая, дергая хозяина за пятки и требуя внимания. Миновав дом, мальчишка остановился и завозился с задвижкой на боковых воротцах.
– Если бы мне дали работу, я бы тут в туалет не стал ходить, – заверил он. – Я бы в деревне сходил.
Марни так озадачило это заявление, что она прониклась чувством, будто исключительно по ее вине они оказались так очевидно не способны к взаимопониманию. |