|
Когда Марни исполнилось тринадцать, он ей объяснил, как им повезло, но вокруг тем не менее много чего не ладилось. За пределами Уиндлсхэма на всем, как граффити, виднелись отметины стагфляции. Пик нефти накатил и прошел. Никто не понимал, как надуть следующий пузырь. Финансовый сектор, ошеломленный открытием, что деньги не так постмодернизировались, как все остальное, пассивно позволял государству махать крыльями за себя. Банкиры в поисках объяснений с сорокалетним опозданием читали Бодрийяра. Бонусы усохли. Немногие счастливчики, сохранившие работу, сталкивались с яростной конкуренцией в уцелевших отраслях промышленности. Такие семьи, как у Марни, продолжали ездить по миру, но «роллс-ройсы» и «ауди» больше не обновляли; и хотя доходы сохраняли приличные, от года к году им становилось все тяжелее. Взрослые вынужденно искали новых концепций успеха, детям приходилось взрослеть раньше срока. Некоторые отвергали саму мысль об этом. Высший средний класс резко расслоился. Сверстники Марни вдруг осознали, что теперь делятся на тех, чьи родители могут себе позволить покупать сыр в сырной лавке Уиндлсхэма, и на тех, кому это не по карману. В подростковом возрасте Марни пересмотрела воззрения на будущее, но все еще ожидала, что оно придет само собой. Отец ее тем временем выглядел все хуже, а потом без предупреждения умер от рака поджелудочной железы. К счастью, он семью и от этого успел застраховать. Марни было девятнадцать с половиной, она вернулась с похорон на поезде, проделав долгий и утомительный путь между заброшенных заводов и парковок, и нашла Анну грустной, но неуместно живой. Они поговорили о новой свободе, но выяснилось, что особых планов у нее и нет. Все это время Марни хорошо училась в приличном университете, но когда настал ее двадцать первый день рождения, замуж не вышла; под конец выпускного года ей удалось найти работу в одном из новооформившихся кооперативов.
Оглядываясь на прошлое, Марни находила, что довольна жизнью, хотя та многого от нее требует. Женщины всего десятью годами старше, решив оставаться инфантилками до тридцатилетнего возраста, обнаружили, что переход из мира ликвидности им тяжело дается; они казались хрупкими и нежными, когда хотели кого-то очаровать, но становились ядовитыми и язвительными, когда не получали желаемого. Те, что моложе, в попытках избежать падения в низкооплачиваемые анклавы Истбурна и Гастингса попросту поизносились. В двадцать восемь лет Марни, по контрасту с ними, сама о себе заботилась. Деньги больше не сулили серьезной карьеры, однако «новая экономика», осторожная, упрощенная, основанная на сотрудничестве кооперативов, несла безопасность. Мать-одиночка с последнего университетского года, она, однако ж, могла себе позволить аренду маленького дома вдали от кишевших всякой швалью пригородов; ее работодатели выплачивали пособие, пока Энни Мэй не исполнилось пять, а потом помогли найти хорошую школу. Марни могла рассчитывать и на медицинскую страховку. Она продолжала видеться с отцом Энни Мэй, Уильямом. Пару раз в год они встречались поговорить. Они были уверены, что, какое бы будущее девочка себе ни расписала, у них есть четкий план по его достижению. Анна, считая Энни Мэй своей конкуренткой, не проявляла к ней особого интереса; Марни, во избежание взаимных трений и недоверия, научилась держать их порознь. Так все и шло до сегодняшнего утра.
Десяти или пятнадцати минут не прошло, как в саду кто-то возник. Это был парень лет шестнадцати, немного ниже Марни ростом, в узких серых джинсах, закатанных до половины щиколоток. Белая футболка была ему мала, а черные сапоги на шнуровке покрылись засохшими пятнами и брызгами желтой или розовой эмалевой краски. Мальчишка привел собаку, длинноногого бордер-терьера с шерстью цвета песка, короткой и жесткой, и неряшливыми ушами. Мальчишка и пес остановились посередине лужайки. Обоих словно зачаровал вид обвалившейся беседки. Марни высунулась в окно. – Извините! – позвала она. |
