|
И почти тут же: – А кем бы ты стал, будь у тебя такая возможность? Один раз?
– Один раз?
– Да.
– Я бы куда-нибудь отсюда свалил.
– Я тоже хочу домой, – отозвалась она. – Скоро начнем.
И тогда в уголке главного экрана Жестянки, подобно сопровождающей неврологические расстройства галлюцинации, расцвел мягким белым цветком взрыв – как облачко спор или разлетевшиеся волоконца. Низкоэнергетический, на расстоянии меньше светового дня в сторону Радиозалива. Не так далеко, чтобы ускользнуть от внимания Импасса ван Занта, но все же достаточно далеко.
– Эй! – воскликнул он. – А что это?
На миг ему показалось, что их догоняет война. При внимательном рассмотрении выяснилось, однако, что это всего-навсего старая исследовательская станция чокнулась, провисев миллион лет в пустоте, и взорвала себя. В такой близости Тракта нечто подобное все время случается. В конце концов, что есть Пляж, как не вместилище увядающих воспоминаний?
Снимай заезженную пластинку
Полицейские, парамедики и душеприказчик покойной прибыли одновременно. К тому моменту «мерседес» уже водворили в гараж среди заброшенных построек сельскохозяйственного колледжа в Пламптоне, а предводитель волонтеров – кряжистый йоркширец по фамилии Уэзербёрн, с ёжиком седых волос, специфическим чувством юмора и тридцатью годами опыта, – выкатывал насос на лужайку перед домом, пытаясь вывести его обратно на Колдмортон-Лэйн так, чтобы газон не слишком пострадал. Уэзербёрн высунулся из кабины и сказал врачу:
– Что бы там ни заметили те, кто нам позвонил, а пожара не было.
– Вы уверены?
– По делам мы его обычно узнаём.
Доктор сверкнул белозубой усмешкой и воздержался от ответа, чтобы не охрипнуть, перекрикивая рев дизеля.
Вскоре после этого он стянул припудренные тальком перчатки из нитрила и возвестил окружившим его полицейским:
– Инсульт. Обширный.
Все его сотрудники знали Анну Уотермен.
– А что это у нее в руке?
Когда предмет извлекли из пальцев умершей, это оказался внешний жесткий диск в отполированном титановом футлярчике с портом подключения – таким древним, что сейчас только в музеях и встретишь. Они передали его по цепи, пощупали глубокие царапины на уголке. Парамедики тем временем водрузили труп на тележку и с видимым усилием покатили ее по лужайке, оставляя глубокие следы в росистой траве. Доктор взглянул им вслед.
– Хорошая была старушка, – сказал он, ни к кому в особенности не обращаясь. – Немного чокнутая, как и все в ее поколении.
Неожиданно накатила депрессия; он оперся на ограду под фруктовыми деревьями и стал смотреть, как рассеиваются клочья тумана над рекой за лугом. Ему было тридцать. Возраст Анны его тяготил. Она видела мир в годы, когда все еще гордились будущим и пускали, как и экономика, восторженные пузыри. За спиной доктора конфигурация полуразваленной беседки вдруг стабилизировалась. Взметнулась пыль, изнутри послышалось слабое царапание.
– Думаю, там какое-то животное, – заметил один из полицейских.
– Тогда поторопитесь, спасите его, – посоветовал доктор не оглядываясь. Рассмеялся. – Но вряд ли у него страховка.
Оставив их заниматься этим, он прошел в дом, чтобы связаться с дочерью покойной и формально уведомить ее о случившемся.
– О, Анна!.. – произнесла Марни таким тоном, словно Анна ее в чем-то подвела.
Она повторяла это про себя, на разные тона и голоса, все утро, пока говорила с полицией, ехала в Льюис опознать тело матери в морге, заполняла бумаги и отдавала распоряжения. |