|
Она пыталась всех в своем прошлом предостеречь от того, что приближалось, но результатом этих действий стала лишь кучка трупов да карманы зернистого темно-голубого воздуха, где тени падали под неправильными углами, потому что обычная физика там не работала. Она добилась лишь того, что стала объектом собственного расследования, тайной, которую ей не суждено было разгадать.
Пересекаясь сама с собой в Южном полушарии НВ, в постиндустриальном имении Мамбо-Рэй на Фунен, на лестнице эвакуационного выхода в управлении Полиции Зоны на перекрестке Юнимент и По, где вниз по лестничному колодцу струился ослепительный, как на иконе с Древней Земли, свет, – чего она добилась? Ничего. Оказалось, что она и самой-то себя не любит. Они не поладили. Они слишком похожи стали. Они слишком удивлялись скорости и идеальной отточенности движений друг дружки, чтобы не реагировать неправильно. Они до чертиков достали друг друга упрямым желанием поговорить. В Нью-Венуспорте она эту суку, другую, как следует отметелила. Позже, стоя над трупом бедняги Джорджа, та задумается, не слишком ли далеко зашла. Она вспомнит, как в лучшие денечки спрашивала его:
– А правда, что такие, как я, убивают слишком легко?
Лето. Ночь. Близится буря. Дом Уотерменов в долине у реки выглядит так же, как на архитектурном рисунке, устойчивый к прихотям погоды, но там жарко и дышать нечем. Странный одинокий день. Анна Уотермен смотрит на свои руки. Зовет кота:
– Джеймс, ах ты старый дуралей!
В девять звонит телефон. Когда Анна поднимает трубку, ожидая услышать свою дочку Марни, на другом конце молчат. Но, уже кладя трубку, она слышит далекий царапающий звук электронных помех, и чей-то голос кричит:
– Не ходи туда! Не ходи в беседку!
Спустя полчаса беседку охватило пламя, и она увидела саму себя – трудноопределимого возраста, платье с цветочным рисунком в стиле 1930-х, бежит навстречу от безмолвного пожарища. На лице написан ужас.
– Уходи! – кричит она. – Беги отсюда!
Несколькими днями позже, то и дело принимаясь плакать без причины после отупляющего сеанса у доктора Хелен Альперт в Чизвике, Анна просыпается в лунном свете и марокканском воздухе с таким чувством, будто только что поблизости кто-то говорил. Ступает в реку, и мир внезапно становится неизвестным, непостижимым. Все преисполнено тайн, а потом она возвращается через волшебную ночь и видит, что беседка снова в огне! Анне кажется, что из огня ее кто-то зовет. Зовет по имени, но в ответ только и слышит:
– Майкл? Это ты?
И так каждый раз, когда Анна пыталась выйти на связь.
– Анна! – кричит она. – Послушай меня! Не ходи в беседку!
Но Анна такая тупая. Она всегда думает только о себе. Привлечь ее внимание невозможно, и от этого теряешь терпение, от этого фарса кричишь:
– Анна! Анна!
…пока голос не сорвешь.
Вдобавок наметились определенные физические ограничения. Прошлое виделось достаточно четко, но было похоже, что Анна тянется к нему чересчур издалека. Временами полностью теряет дар речи, и тогда приходится являть себя иными средствами: через перемены погоды или потоки эмоционально окрашенных предметов. Как если бы Вселенная, где ей теперь приходилось обретаться, пережила инсульт и путала не различные чувства, но разные состояния материи и энергии. Восприятие свелось к практической синестезии. Ее свели к театру, метафоре, символам и эмоциям. Она перепробовала все, но осталась эпифеноменом собственной жизни, фигурой, что с далекого холма семафорит о трагических новостях. Она превратила беседку в ночной маяк, но ранняя версия Анны не поняла сообщения. Она заставила десяток-другой медноцветных маков прорасти на склонах Даунса под утренним солнцем, но язык цветов попросту не так информативен, как язык языка, и спустя время Анна увидела, что все только портит своими потугами. |