Изменить размер шрифта - +
 – О, а это еще что такое? – проговорила она.

Когда она перешагнула порог и начала падать, все успокоилось, погрузилось в тишину и запахло гостиничной ванной. От удивления она выронила компьютерный диск. В последний момент ей между ног метнулся черно-белый кот Джеймс. Все трое, женщина, животное и накопитель данных, вместе вывалились из этого мира. Свет и тьма замелькали, как в стробоскопе, среди нежданного молчания и стали деловито переключаться по всему электромагнитному спектру.

 

Шепоты и сердца стуки

 

Он устал, но был счастлив. Визиты эти, интересные, но с необходимостью нелегальные, исчерпывали возложенную на него миссию. Груз на месте, клиент в ангаре судна, именуемого ныне «Нова Свинг», его роль почти отыграна; он пошел напоследок прогуляться, отмахать свою милю вдоль территории цирка на берегу моря в Южном полушарии Нью-Венуспорта. Поодаль мотеля и бара в пене играло солнце, волны колотились в обрывистый берег, усеянный валунами размером с крупные предметы бытовой техники, а люди, мужчины и женщины равно, нежились на каменистом пляже, как ящерицы, лениво глядя, как взрывается перед ними прибой. М. П. Реноко говорил, что огромные волны с тем же успехом можно заменить голограммами, и отдыхающие этого даже не заметят.

– Ты бы удивилась, – добавил он, обращаясь к шагавшему рядом с ним призраку, – как мало у них здравого смысла.

– Но взгляни! – ответило привидение. – Взгляни же!

Оно ковырнуло каблуком гальку, нагнулось и что-то подняло. Ободрав с него приставшие водоросли, показало старинную круглую монетку с маленькой квадратной дыркой посередке, сохранившую каким-то образом блеск.

– Внизу в скалах, – сказало оно, – пауки плетут паутину. Всего в паре футов от прибоя! С каждой волной паутина содрогается: трудно передать, какою тревогой нас это преисполняет. – Оно пожало плечами. – Но год за годом пауки плетут паутину.

Оно подбросило сверкнувшую на солнце монетку.

– Орел или решка? – спросил призрак.

– Мне тебя не переспорить, – признал Реноко. – Я понимаю, как неправильно с моей стороны говорить: «Я думаю, что… Мне бы следовало говорить: «Аз есмь мысль о том, что…»

Привидение взяло его за руку. Лицо азиатки осветила слабая улыбка.

– Да, это так, – сказала она. – Я ненадолго. Назад в цирк? Или пойдем пообедаем?

– Я готов отправиться куда угодно.

В полумиле от них, под скалами, без устали пенился и плясал океан. Никто не понимал почему. Дело тут было не в температуре. Какая-то физическая закономерность, но менее обыденная. Пена зависала тысячефутовыми призматическими занавесками, переливаясь странными цветами: розовым, лимонно-шербетовым, диковинным синим оттенка металлик; через эти шторы можно было заметить силуэты экстатически ныряющих в прибое чаек. На самом краю скалы, извлекая прибыль из первобытного чудачества планетной кухни, стоял ресторанчик шестьдесят на шестнадцать футов, под названием «Мэннхиллский бубен», в стиле О’Махони, но завсегдатаи, нервные менеджеры среднего звена с прибрежных ракетных верфей, называли его просто «Бубен». Днем над декоративной крышей с черепицами из стекла и нержавейки носились чайки. По вечерам «Бубен», казалось, кренился к волнам – вот-вот упадет – и перемигивался с морем собственной мятно-зеленой, насыщенно-красной и серо-стальной иллюминацией. К семи столики пустели. В «Бубен» приходили не за едой. Сюда являлись постоять у стены, обращенной к морю, понаблюдать за непревзойденным зрелищем актуальной фазы Вселенной.

– В одиночестве, – сказал Реноко, – тут начинаешь слышать голоса.

Быстрый переход