Изменить размер шрифта - +
Двадцать четыре часа в сутки рядом со старой гостиницей гремел карнавал: неумелые татушки, неумелые прически, аматорские планы. У края ВПП люди на коленке строили себе звездолеты. Войдя, можно было обнаружить девятнадцатилетнего пилота, красавчика из красавчиков, спящим в пустом баре в четвертом часу пополудни – и вскоре подняться вместе с ним в номер на четвертом этаже, в отводном коридоре. Следующим утром ты просыпалась с улыбкой, завернувшись в розовое одеяло с раздельными секциями, которое потом, украв, таскала за собой по жизни, поднималась, подходила к окну и слушала, как с моря долетает нелегальный рев: там гипердипы, возвращаясь, лихо входили в нижние слои атмосферы на сверхзвуке.

Несколькими часами ранее утлые суденышки эти с наскоро принайтовленными чужацкими двигателями кувыркались в хромосфере Франс-Шанса (не забывая, для защиты авторских прав, записывать свои маневры на видео с виртуальным Hα-фильтром). А теперь их пилоты вознамерились первыми из людей пронестись на скорости более двадцати тысяч километров в час менее чем в пятистах футах над уровнем моря. Хрупкая и вместе с тем нутряная уверенность: ты тоже этим развлекалась, и тебе все еще недостаточно, и ты будешь повторять раз за разом, пока не выбьешься из сил. Потом окажется, что твой новый хахаль не кто иной, как легендарный Эд Читаец, а вы двое – прямые конкуренты в борьбе за Самое Дурацкое Достижение Года.

Лив проснулась и с пронзительной ясностью осознала благодаря перспективе этого видения, где именно ей раньше доводилось встречать человека в K-баке. Она вызвала Антуана, который уже три дня отказывался покидать свою каюту, поставив на автоповтор «Ya skaju tebe», и ел руками малиновое мороженое.

– Толстяк Антуан, послушай меня. Нужно сходить в грузовой отсек.

Антуан и ухом не повел.

 

Фрагмент корпуса так и оставался прозрачен. Стена выходила в пустоту. Призрачный свет уголка Тракта обманывал глаз, удлиняя грузовую палубу так, что та казалась внешней, а не внутренней частью корабля. Беспорядок среди саркофагов лишь усиливал эту иллюзию. Их теперь трудно было сосчитать. Они лежали, наваленные друг на дружку, на некотором расстоянии от входа, и напоминали ржавые бойлеры со свалки. Там тоже продолжались ремонтные работы, но непонятно было, где именно: лишь слышалось брызгающее шипение. Взлетали и опадали искры, описывая золотистые дуги перед иллюминатором и отскакивая от палубы; охлаждаясь, они обретали вишневый оттенок. По переборкам плясали крупные тени.

Все тут провоняло хлебной плесенью – и М. П. Реноко, который лежал в позе деревянной марионетки традиционного театра под беспощадным, но ненадежным светом сварочной дуги, в почерневшей одежде, упокоив левую руку на колене под странным углом. Одна сторона лица провалилась в череп и переплавилась в слитную массу, словно бы пластиковую; другая скептически усмехалась, одобрительно поблескивая одним глазом, будто Реноко только что умер – или, возможно, даже был жив, но по каким-то причинам предпочитал отмалчиваться. Даже общество мертвеца здесь немного успокаивало. Лив остановилась рядом с трупом и вгляделась в фонтан искр.

– Можешь выходить, Эд, я тебя вижу, – крикнула она.

– Лив? Лив Хюла?

Она неделями наблюдала, как он бесцельно дрейфует по кораблю, полагая, что все спят; сейчас он поплыл ей навстречу, широко улыбаясь и раскинув руки. За много лет воспоминания о нем поизносились внутри. Сгладились от частого пользования, а сходства с нынешней фигурой, на этом конце его жизни, не имели и вовсе никакого. Но в цирке гало от края до края сцены одни фрики, а Эд Читаец что, рыжий? За ним волочились лохмотья и ленточки изувеченных органов.

– Лив, это ты? Господи Иисусе!

Не получив ответа, Эд недовольно поглядел на нее, словно перепутал с кем-нибудь, хотя имя вспомнил верно. Например, с недавней поклонницей.

Быстрый переход