|
Теперь он разглядел, что светящиеся точки это глаза десятков пауков, которые наблюдали за людьми. Его крик разбудил спутников, однако, стоило им шевельнуться, как паутина облекла их, словно влажная простыня. Садясь, они лишь плотнее соприкасались с мгновенно пристающим липким шелком, попытавшись высвободиться, безнадежно увязли в паутине. Пауки высыпали из тени, будто присматриваясь, и Найл с облегчением обнаружил, что это так, мелюзга – туловище не крупнее ладони, а лапы на сгибе не длиннее руки. Он также определил, что у них есть что-то общее с серыми пустынниками – значит, насекомые не ядовиты. Тут до Найла дошло, как все-таки удачно он поступил, не поленившись натянуть на себя одеяло: паутина пристала лишь к плечу, правой руке и левой ступне. Потянувшись левой рукой, он сумел подвинуть к себе поклажу, вытащить кремневый нож и распилить нити, стягивающие запястье, затем примерно так же освободил плечо и левую ступню. Выскользнув из-под одеяла, юноша встал на ноги – пауки попятились в тень. Подобрав с пола увесистый камень, он швырнул его им вслед и услышал, как насекомые с глухим шелестом разбегаются. – Не шевелись! – прикрикнул он на Ингельд. Лицо женщины исказилось от страха. Судорожно поскуливая, она силилась разодрать тенета, а по остекленевшим глазам было видно, что бедняжка уже распрощалась с жизнью. Несколькими ловкими движениями Найл отсек паутину в местах, где та крепилась к полу, и через несколько минут Ингельд удалось, пошатываясь, подняться. Шелковистые нити по-прежнему обвивали ее со всех сторон. – Давай наружу! – скомандовал Найл. Подгонять ее не пришлось, женщина кинулась вон, волоча за собой концы паутины. Затем юноша начал освобождать отца. Пока он это делал, насекомые снова выкарабкались наружу, и он бросил в них еще несколько камней. Пауки вновь рассеялись. Стало ясно, что непосредственная опасность миновала. Теперь, когда добыча бодрствует, насекомые не отважатся напасть. День был в разгаре, свет снаружи ослеплял. Найл помог отцу и Ингельд освободиться от тенет. Он мотал паутину в одну сторону, а те раскручивались в другую. На коже оставались прилипшие волокна и влажно поблескивающие полоски. Прошло около часа, прежде чем все освободились окончательно. Поклажа оставалась внутри. Возвратясь за ней, путники снова увидели россыпь блестящих точек: насекомые следили из темноты. Приставшие к полу обрубленные концы паутины отвердели, став заметно прочней, клейковина, выделяемая пауками, превратилась в подобие грубой резины. Насекомые испускали легкие волокна, набрасывая их затем на спящих. Нити были невесомыми и ложились легко, словно снежные хлопья. Именно от прикосновения одной из них и пробудился Найл. Не укройся он одеялом, увяз бы точно так же, как Улф с Ингельд. И лежали бы они сейчас, ожидая скорбной участи. Неожиданная опасность, по крайней мере, прогнала усталость. Путники теперь готовы были отмахать сотню миль, лишь бы оказаться как можно дальше от этого зловещего угла. Но, не определившись с направлением, не имело смысла и уходить. Оставив поклажу в тени, они отправились на поиски нового места, откуда было бы сподручнее осмотреть южную часть равнины. То, что они искали, обнаружилось в смежном дворе: пролет каменной лестницы, идущей вверх по внешней стороне стены. Одолев с сотню неплохо сохранившихся ступеней, путники вышли на стену цитадели, метра три толщиной, с каменным квадратом примыкающего к смежному двору караульного помещения. Найл зашел в караульную и оттуда выглянул из окна – как-то безопаснее, чем стоять на открытой всем ветрам площадке. Вдали виднелись сияющие воды соленого озера. |
