|
Разговор можно было бы продолжать бесконечно, но день выдался трудным, и Эйла сказала, что хочет отдохнуть. Как только она встала, чтобы уйти, кто-то задал вопрос об одном из подростков. Другая женщина, обвинив Аттароа во всех грехах, сняла с себя всю ответственность за случившееся. И тут копившаяся весь день ярость Эйлы нашла выход.
— Аттароа была сильной женщиной, — сказала Эйла, — с сильной волей, но, как бы ни сильна была личность, двое или пятеро возьмут над ней верх. Ели бы вы хотели воспротивиться ей, она бы уже давно остановилась. Тем более вы все, мужчины и женщины стойбища, повинны в страданиях детей. И я скажу, что любой из этих подростков и даже мужчин, кто страдал так долго, есть результат… этой мерзости… И все стойбище должно заботиться о них. Вы все виноваты перед ними и будете отвечать за них до конца их жизни. Они страдали и благодаря мучениям стали избранниками Муны. Если кто-либо откажется помочь им, этот человек будет отвечать перед Муной.
Эйла повернулась и вышла. Джондалар последовал за ней. Ее слова оказались более вескими, чем она предполагала. Большинство и так считало ее необыкновенной женщиной, а многие думали, что она — воплощение Великой Матери, живая Мунаи в человеческом облике, которая явилась убрать Аттароа и освободить мужчин. А как еще можно объяснить, что лошади приходили к ней по ее свисту? Или то, что волк, огромный даже для своей породы, следовал за ней повсюду? Не было ли это воплощением Великой Земной Матери, которая дала рождение духам всех животных?
Согласно легендам, Мать создала мужчину и женщину с особой целью и дала им Дар Наслаждения. Чтобы возникла новая жизнь, нужен был и дух женщины, и дух мужчины, и вот явилась Муна, чтобы выяснить, почему кто-то пытается создать Ее детей каким-то другим способом? И это было противно Ей. Разве не привела она с собой Зеландонии, чтобы показать им, как надо жить? Мужчину, который был ее возлюбленным и другом? Более высокого и более красивого, чем другие мужчины, светлого и чистого, как луна?
Джондалар заметил, что в стойбище к нему относятся по-особому, и не очень радовался этому.
В первый день надо было сделать так много, что Эйла отложила лечение искалеченных мальчиков, а Ш'Армуна перенесла похороны Аттароа. Но на следующее утро было выбрано место и выкопана могила. Простой ритуал, совершенный Той, Кто Служит, окончательно вернул умершую в лоно Великой Земной Матери.
Некоторые даже опечалились. Ипадоа, не ожидавшая, что как-то отреагирует на эту смерть, чувствовала некую горечь. Но из-за того, как многие относились к Аттароа, она не могла выразить свою боль. Эйла заметила это по скованности ее тела и рук, по выражению лица. Добан тоже боролся с комплексом своих чувств. Большую часть жизни он считал Аттароа матерью. Он счел себя преданным, когда она выставила его вон, но ее любовь всегда была странной, и он не мог полностью избавиться от сыновних чувств к ней.
Горе и печаль требовали облегчения. Эйла знала это по собственному опыту. Она хотела заняться лечением мальчика сразу же после похорон. Правильно это или нет, но и тянуть нельзя. На обратном пути она подошла к Ипадоа:
— Я хочу вправить ногу Добана, и мне нужна помощь. Ты не поможешь?
— А это не будет больно? — Ипадоа помнила, как он кричал, и к тому же уже начинала чувствовать себя ответственной за него. Он не был ее сыном, забота о нем стала ее обязанностью, и к ней она отнеслась серьезно. От этого зависела ее жизнь.
— Я усыплю его. Он ничего не почувствует, ему будет больно, когда он проснется, но не так сильно. И некоторое время ему надо двигаться очень осторожно, хотя, вероятно, он вообще не сможет ходить.
— Я буду носить его.
Когда они подошли к большому дому, Эйла объяснила мальчику, что хотела бы выпрямить ему ногу. Он отпрянул от нее, когда увидел Ипадоа, входящую в жилище, глаза его наполнились страхом. |