— Возможно, нет, — ответил Джондалар, — но я был обеспокоен, когда на Летнем Сходе появился Бэби и ты на Уинни поехала прямо к нему. Разве ты могла знать, что он помнит тебя? Или Уинни? Или Уинни помнит его?

— Они выросли вместе. Вэбхья… я имею в виду Бэби… Слово, которое она употребляла, означало «малыш», но звучало оно совсем по-другому, не похоже на тот язык, на котором говорили Джондалар и Эйла. Звучание было грубым, горловым, исходящим как бы из гортани. Джондалар не мог бы повторить его даже приблизительно: это было одно из относительно редких слов с гласными из языка Клана. Он мог лишь узнать это слово, поскольку она часто употребляла его. Когда Джондалар упомянул льва, которого Эйла воспитала в пещере, он использовал перевод имени, так как Эйла сразу переводила слова языка Клана, если ей приходилось употреблять их. Но его всегда поражало, что гигантского пещерного льва назвали Малышом.

— Бэби был котенком, когда я нашла его, ребеночком. Сосунком. Его сбил с ног пробегавший мимо олень, почти убил. Вот почему мать оставила его. Для Уинни он тоже был ребенком. Она помогала мне заботиться о нем. Было очень забавно, когда они играли вместе, особенно тогда, когда Бэби пытался поймать хвост Уинни. Я даже заметила, что иногда она специально размахивала перед ним хвостом. Или они хватали шкуру и пытались вырвать ее друг у друга. Они испортили столько шкур, но это было невероятно смешно. Выражение лица Эйлы омрачилось.

— До тех пор я никогда не хохотала. Народ Клана не умеет хохотать. Им не нравятся излишние звуки, а громкие возгласы обозначают предупреждение. А это выражение лица, когда при улыбке приоткрываются зубы? Для них это обозначало, что они чем-то обеспокоены, защищаются или даже угрожают. Для них это был плохой знак. Когда я была маленькой, им не нравилась моя улыбка или смех, и я долго училась, чтобы не делать этого.

Они ехали вдоль реки по широкой плоской полосе гравия.

— Многие улыбаются, когда нервничают или встречают незнакомых, — сказал Джондалар. — Но это не значит, что они защищаются или угрожают. Просто показывают, что они не боятся.

Эйла, ехавшая впереди, наклонилась, заставляя лошадь обогнуть куст возле ручья, впадающего в реку. После того как Джондалар изобрел узду для Удальца, Эйла тоже иногда пользовалась ею — но не при езде, а для того, чтобы привязывать лошадь к чему-нибудь, если потребуется. Эйла никогда не обучала Уинни специально, но, с тех пор как ей удалось впервые проехаться на спине кобылы, постепенно наладилось взаимное обучение. Вначале оно было неосознанным, потом, по мере того как женщина начала специально приучать лошадь делать определенные вещи, они стали все лучше понимать друг друга.

— Но если улыбка говорит, что ты не боишься, не значит ли это, что ты вообще ничего не боишься? Что ты силен и тебе неведом страх? — сказала Эйла, когда они вновь поехали рядом.

— Я никогда не задумывался об этом прежде. Тонолан улыбался, когда встречал незнакомых людей, и казался таким уверенным, но это не всегда было так. Он пытался убедить людей, что не боится, так что, наверное, это была защита, оборонительный жест, как ты сказала, сообщение: «Я настолько сильный, что не боюсь вас».

— Но может быть, демонстрация силы — это тоже угроза? Когда Волк обнажает клыки при виде незнакомых, не показывает ли он свою силу? — настаивала Эйла.

— Может быть, но есть большая разница между доброжелательной улыбкой и оскалом клыков Волка и его рычанием.

— Правда, — согласилась Эйла. — Улыбка заставляет чувствовать себя счастливой.

— Или по крайней мере тебе становится легче.