Те кварталы Тоби часто посещал студентом, но сейчас вспоминал отнюдь не об их нищете. Он вспоминал жар и грохот, и веселые голоса. Зимой в Милане повсюду можно купить жареные каштаны. Он лакомился ими с друзьями, закинув ноги на лавку у наковальни и перекрикиваясь с приятелями и с кузнецами. Именно его привычка болтать с кузнецами, порой думал он, и сделала его тем лекарем, каким он стал.

Дом Аччайоли был именно таким, какие предпочитают семьи банкиров. Он был скорее длинным, чем высоким, с огромными двойными дверями, которые вели не в приемную, но в короткую крытую галерею, выходившую на квадратную площадь, казавшуюся изысканной даже под дождем, благодаря расставленным повсюду зеленым растениям в кадках. На другой стороне двора располагались приземистые здания, — скорее всего, конюшни: те самые, в которых разместили лошадей, с таким трудом доставленных для Пьерфранческо Медичи, женатом на одной из Аччайоли. Откуда-то неподалеку доносился клекот ястребов. Сбоку лестница вела на основной этаж. Привратник, не выказавший никакого удивления при появлении гостя, проводил мессера Тобиаса Бевентини вверх по ступеням, откуда начинался узкий балкон, шедший по всему фасаду здания. На полпути неожиданно открылась дверь. На пороге оказался его дядя.

— Не очень-то ты и спешил, — заявил Джалматтео Феррари да Градо. — Повесь плащ вот сюда Ты готов к тому, что сейчас должно произойти?

— Я не знаю, что должно произойти, — холодно отозвался Тоби. — Я могу лишь повторить, нет никакой связи между мной и этим мальчишкой. Что бы он ни натворил, это все под его ответственность.

Когда он был лишь немногим старше, чем Тоби сейчас, его дядя Джамматтео уже стал профессором в университете Павии, основанном герцогом Миланским. И за все последующие тридцать лет Джамматтео никогда не покидал факультет, если не считать вызовов нынешнего герцога, его покровителя. Впрочем, разумеется, он также за немалую плату оказывал услуги тем знатным и известным людям, которые были чем-то дороги герцогу.

Когда Тоби, получив превосходное образование, отказался от мирной университетской жизни, взамен того отправившись бродить по свету с торговцами и наемниками, маэстро Джамматтео публично умыл руки и отказался от племянника, тем самым лишая того возможности прикрываться дядюшкиным именем. Поступок сей и некоторые сказанные при этом слова пришлись Тоби не по сердцу, равно как и тот факт, что даже далеко в свои преклонные годы профессор оставался цветущим и здоровым, с выразительными чертами веселого лица, которых так недоставало самому Тоби, не говоря уж о бороде и о густой каштановой шевелюре, едва тронутой сединой.

— Он здесь? — поинтересовался Тоби.

— О, да, — отозвался дядя. — Как ты знаешь, он привел лошадей для Пьерфранческо. Мессер Аньоло с сестрой пригласили его зайти вновь, даже прежде чем послали за мной. Весьма приятный юноша. Мы все с удовольствием пообщались с ним. Он очень благодарен за все, что ты сделал для него. Выходил его после драки на Даллме; и потом выручил в Женеве. Мы знаем, что вы были очень близки. И ты понимаешь, что после того, как ты столь внезапно покинул капитана Лионетто, может показаться, что этот мальчик чем-то привлек тебя?

— Нет, я тебе уже сказал. Не он меня привлек, а отторг капитан Лионетто, — отрезал Тоби. Несомненно, слова дяди были полны двусмысленности. Чужие пороки всегда забавляли Джамматтео. Тоби немного успокоился. Вот, значит, почему он здесь.