Даже отсюда ей был виден красный порез у него на щеке, хотя сегодня лицо уже не казалось таким опухшим. Он ответил довольно грубо, когда она спросила его об этом. Разумеется, она задала вопрос не так вежливо, как если бы обращалась к равному, но у него не было ни малейшего права обижаться. В конце концов, разве не она явилась в дом вдовы в тот вечер, прошлой осенью, когда Саймон так скверно обошелся с ним.

Ну, по крайней мере, на сей раз Саймон был ни при чем. Он уехал в Шотландию.

Феликс вновь взвыл, и это привлекло ее внимание. Похоже, Клаас что-то выиграл. Часть доспеха. Нет, скорее, залог, ему вручили единственную латную перчатку от рыцарей-госпитальеров святого Иоанна, которые, должно быть, пожертвовали доспех. Поднявшись на возвышение, отвечая на вопросы и широко улыбаясь, Клаас выглядел как настоящий солдат, каковым отнюдь не являлся. Из толпы зрителей слышались приветственные крики, по большей части женские. Он явно обратил на это внимание, но не повернулся к ним.

Правда в том, сказала себе Кателина ван Борселен, взяв с подноса какую-то сладость и передавая ее своей всеядной младшей всеядной сестрице, — правда в том, что этот юный любимец женщин довольно неглуп. А это то, что меньше всего ценится в слуге. Умен может быть любовник. И муж — только если очень повезет.

Она вновь вспомнила о трех именах в материнском списке возможных женихов. Двое были мужчинами в возрасте, наследниками скромных земельных владений в Генте и под Куртрэ. Третий — лучший из них — был членом семьи Грутхусе, одной из старейших и самых знатных в Брюгге. За одного из них четыре года назад вышла ее кузина Маргерита Гёйдольф де Грутхусе, очаровательный пятнадцатилетний юноша, был уже достаточно опытен. Если она выйдет за него, то впереди ее ждет двадцать лет непрерывных беременностей и родов. И жизнь с мужем, на четыре года ее моложе. Едва ли она станет богатой вдовой.

Ей пришло на ум, что, возможно, она поступила не столь уж разумно, дав столь категоричный отказ пожилому жениху в Шотландии. Похоже, подумалось ей с сожалением, что отец в этом вопросе действовал куда более дальновидно, чем ей в ту пору казалось. Кателина осознала, что наконец выросла из розового мира детских мечтаний. Реальная жизнь не имеет с этим ничего общего. К ней следует приспосабливаться и стараться получить все преимущества, какие возможно.

Она отвела взор от возбужденной толпы, кишевшей на рыночной площади, и начала медленно обводить взором окна и балконы в поисках гербов пожилых лордов из Гента и Куртрэ, а также пушки, являвшейся символом семьи Грутхусе.

Марианна де Шаретти весь этот день провела со своими дочерьми Тильдой и Катериной. Вместе с членами гильдии красильщиков, их женами и детьми она понаблюдала за раздачей лотерейных призов, а затем, когда толпа немного рассеялась, позволила девочкам таскать ее за собой от палатки к палатке, покупая им все, что они пожелают. Они полюбовались на карликов и на жонглеров, бросили монетки в шапку человека с ученой собачкой, попытались угадать вес свиньи, увидели в клетке двухголового человека, женщину с бородой и диковинного зверя, наполовину лошадь и наполовину корову, с гривой и выменем, из которого можно было надоить молока. Из этого молока даже делали сыр, и здесь же его продавали, и Катерина непременно захотела попробовать, но мать ей не позволила.

Вскоре она столкнулась с Лоренцо Строцци и, вспомнив рассказ Клааса, полюбопытствовала, насколько ему удалось продвинуться в своих планах по доставке страуса для Томмазо. Пока он во всех подробностях рассказывал свою историю (от капитана торгового судна он узнал, что птица по-прежнему в Барселоне, и отправил гонцов по суше и по морю, чтобы страуса немедленно отгрузили в Слёйс), она внимательно разглядывала его узкие напряженные плечи и худое лицо с горящими глазами и, как обычно, вспоминала Феликса.