Ему хотелось смеяться, но он то и дело терял сознание. Промелькнула мысль: «Если…» Он забыл, о чем думал.

Вспомнил. Мысль продолжилась: «Если это бочонок». Это было очень важно, поэтому он уцепился изо всех сил. Он стиснул руки. Стал дышать неглубоко и медленно, впитывая винные пары. Ему хотелось засмеяться, но он вновь удержался. Если это бочонок, то должна быть затычка. Пощупай.

Затекшие руки пробежались по изгибам пропитанного вином дерева. Никакой затычки. Пошевелись. Это труднее. Это значит изворачиваться, проваливаться в сон, просыпаться и изворачиваться вновь. Во сне голова и грудь уже не так болели. Зачем он пошевелился?

Причина ускользала от него. Боль отступала. Он лежал, задыхаясь и прижимая руку к груди. Тыльной стороной рука задела нечто. Ничто. Дыру. Затычка Вот то, что он искал.

Ценой огромных усилий он поднял руку и протолкнул пальцы в дыру. Сквозь дыру. С другой стороны бочонка пальцы вновь уперлись в дерево. Это была не затычка. Просто другой бочонок.

Итак, он нашел открытую дыру. Но сейчас отверстие было зажато, потому что его бочонок лежал в груде других. Он не мог вырваться наружу. Чтобы получить доступ к воздуху, нужно перевернуться. Но если он перевернется, прочие бочки могут посыпаться, и опять закрыть затычку. А это усилие может заставить его использовать весь оставшийся воздух. Если он надолго лишится чувств, то наверняка задохнется.

Ладно, если все равно использовать воздух, то почему бы не для крика? Но как далеко разнесется его крик из этой деревянной емкости? Да и вообще, в Брюгге ли он? Есть ли рядом прохожие? Хоть кто-нибудь? И если ту же энергию он потратит на то, чтобы свалить бочонок, то шум точно так же может привлечь чье-то внимание.

Это нельзя было назвать мыслями; скорее, длинный обрывистый сон. Он уже достиг этой точки, затем очень осторожно втянул в легкие весь воздух, остававшийся в его темнице. Чуть приподнявшись, он всем телом налег на изогнутую стенку, вбок, вниз, насколько возможно.

Дерево загрохотало по дереву. Внутри шум отдавался эхом так громко, словно после выстрела пушки Камбье, взорвавшейся прямо у него в голове.

У Клааса даже зубы застучали, когда заскрежетали друг о друга железные ободья, — а затем вновь, после очередного глухого удара, его бочонок ударил по соседнему, а сверху на него свалился другой.

Третье столкновение сотрясло его целиком. Плечами и коленями он ударился о стенку; досталось и порезу на щеке, да так, что он даже задохнулся от боли, но затем понял, что это означает. Бочонок начал катиться вниз.

Затем он потерял всякое представление о происходящем. Бочонок метался из стороны в сторону, сотрясаясь под гулкими ударами, словно дерево под топором Мозг, омертвевший от боли и отсутствия воздуха, перестал реагировать на окружающую действительность. Движение, подобное падающему дереву, сделалось плавным и медленным. Удары и толчки раздавались все реже и делались все тяжелее. Последний пришелся Клаасу прямо по плечам, и он ощутил его даже сквозь синий дублет демуазель де Шаретти. Другой бочонок углом пробил его собственный и рухнул прямо на предплечье.

Его новенький камзол. Она починит его. Пригодится кому-то другому. Или Феликсу на собачью подстилку. Он заснул. Бедняжка Тильда. Он проснулся.

Клаас больше не задыхался. Голова отчаянно ныла, и болело плечо. Если подумать, то болела каждая пядь его тела, но он больше не задыхался, потому что бочонок раскололся и наконец впустил в себя воздух и свет. А еще больше света и воздуха поступало сбоку, где виднелась открытая дыра затычки.

Получилось. Он мог дышать. Где бы он ни находился, но теперь его бочонок впускает воздух.