— Клаас ван дер Пул, minen heere.

Фамилия не была наследственной. Своей у него не имелось. Управляющий Ансельма, который мог разнюхать все на свете, многое разузнал об этом Клаасе. В десять лет малец появился в красильне Шаретти; до того он жил в Женеве, в торговом доме Тибо и Жаака де Флёри, и был незаконным сыном племянницы Жаака. Он никогда не навещал членов семейства де Флёри, которые, похоже, решили, что выполнили свой долг перед мальчиком, когда оплатили его ученичество в красильне. Знакомая история: сын или дочь семейства совершают ошибку, затем эта ошибка растет, как подзаборная трава, и наконец, объявляется во Фландрии…

Подобные мелкие сплетни не интересовали Адорне, но он знал все о Брюгге и о деловой жизни города. Рано или поздно Феликс де Шаретти станет частью этого сообщества, так что его долгом было проследить, чтобы, взрослея, он не допустил роковых ошибок и не попал в дурную компанию. Управляющий Ансельма утверждал, что подмастерье отличается добрым нравом и слегка простоват. Это легко проверить.

Ансельм продолжил:

— Тогда тебе следует понимать, Клаас ван дер Пул, что дамы никогда не извиняются перед подмастерьями.

— В самом деле, minen heere? — отозвался тот. — Если я оскорбил ее, то мне надлежит извиниться перед дамой.

— Так извинись. Ты оскорбил меня, — заявила Кателина ван Борселен.

— За то, что волосы миледи растрепались на ветру перед милордом Саймоном. Да, верно… Мне очень жаль, — произнес подмастерье.

Ансельм Адорне видел, как переменилась в лице его жена, державшаяся поодаль; не укрылся от него и напряженный взгляд девушки.

— И вы пригласили меня в свой дом, чтобы я терпела подобные оскорбления! — воскликнула Кателина ван Борселен. — В Шотландии никогда не допустили бы ничего подобного.

— Может быть, в Зеландии будет получше, миледи, — отозвался подмастерье. — Там не столь сильный ветер. Или, если госпоже будет угодно, я мог бы сделать основу из проволоки для ее головного убора, чтобы он прочнее держался на голове. Я делаю такие для матери Феликса.

— Клаас, — произнес стряпчий Юлиус, — с позволения мейстера Ансельма, я думаю, ты можешь удалиться.

С солнечной улыбкой тот повернулся к Адорне:

— Я могу идти? Но тогда позвольте мне сперва, minen heere, поговорить с вашими детьми. Мы знакомы.

Адорне знал об этом от жены. Он еще не закончил с этим юным наглецом, однако было бы забавно посмотреть, что будет дальше. Он кивнул.

Как оказалось, подмастерье направился отнюдь не к старшему сыну Яну и его кузине, но к самым младшим: Кателийне, Антону и Левийсе. Леди Кателина проводила его взглядом, полным высокомерного изумления, а затем любезно повернулась, чтобы продолжить беседу с хозяевами дома. С другого конца зала то и дело доносился детский смех: похоже, там занялись какой-то настольной игрой. Ансельм Адорне видел, как Клаас натягивает меж пальцев тонкую нить. Чуть позже он мог бы поклясться, что слышит голоса знакомых людей: Томмазо Портинари, шотландского епископа, мейстера Владилена, городского казначея, и главы гильдии зеленщиков, у которого была раздвоенная верхняя губа, да пошлет ему Господь утешение.

Затем все голоса смолкли, и он понял, что, словно по заказу, в зал вошел Николаи Джорджо де Аччайоли. Он был одет точно так же, как накануне, на пристани Дамме — в расшитое шелковое одеяние флорентийского покроя, с высокой шляпой на голове. Черная борода расчесана и подстрижена также на итальянский манер, однако смуглая кожа и близко посаженные темные глаза выдавали левантийское происхождение. Грек родом из Флоренции: тот самый гость с шотландского судна, которого накануне сшиб подмастерье Клаас. Тот самый, кому он сломал ногу.