Адорне заметил, как застыл на месте стряпчий. Феликс раскрыл рот и побледнел, а на другом конце зала Клаас поднялся с болезненной медлительностью. Затем он улыбнулся:

— А я все гадал, монсиньор, почему ничего не слыхать о ваших увечьях. Приношу свои извинения. Я не хотел повредить вам.

Он говорил по-итальянски с женевским акцентом, а ответ получил на флорентийском диалекте.

— Синяк на локте, — сухо отозвался бородатый мужчина.

— Ты был слишком занят другими делами. Надеюсь, оно того стоило.

Мальчишка на мгновение покраснел, но тут же на его щеках появились ямочки.

— Если только монсиньор согласится простить меня.

— О, да, я тебя прощаю, — отозвался Николаи Джорджо де Аччайоли. — Только не повторяй этого больше. У меня была всего одна замена. Все прочие остались в Будонице. Твои друзья, похоже, удивлены. Полагаю, тебе следует им объяснить.

Но стряпчий уже догадался. Он также владеет итальянским, вспомнил Адорне. А, возможно, и греческим: ведь он учился в Болонье.

— Так у вас… она деревянная, монсиньор? — Облегчение на лице стряпчего смешалось со смущением.

— У меня деревянная нога, — признал тот. — Поэтому без нее подняться с земли довольно сложно. Вообще, сидеть мне куда приятнее, чем стоять. Вы позволите? Я займу место рядом с леди Кателиной, чье общество скрасило наше последнее путешествие. — Он тотчас уселся. — А теперь познакомьте меня с этими юношами.

Ансельм Адорне представил всех троих. Затем, с той же торжественностью, по-фламандски назвал имя одноногого гостя.

Он сомневался, чтобы они знали афинских князей, и потому представил их потомка просто как Николаи де Аччайоли, который объезжает сейчас христианский мир, чтобы собрать золото для выкупа своего брата, оказавшегося в плену, когда Константинополь пал под натиском турков. Он не стал усложнять историю, давая дополнительные пояснения.

Монсиньор преуспел в Шотландии. Король был тронут его рассказом, и епископ собрал немалую сумму для брата монсиньора.

Другое поручение, которое грек исполнял в христианском мире, оказалось менее успешным. Подобно всем прочим на Востоке, он мечтал о новом крестовом походе для освобождения Константинополя. Только и всего… Но правители христианского мира и без того имели достаточно проблем, чтобы создавать себе новые.

Завязался разговор на итальянском. Адорне заметил недовольство Кателины ван Борселен, но пренебрег этим. Феликс, также исключенный из общей беседы, принялся рассматривать свои ногти.

Вельможный уроженец Будоницы обернулся к Феликсу и очень медленно произнес по-гречески:

— Ваш друг сказал мне только что, будто вы интересуетесь лошадьми.

Эффект был поразительный. Феликс покраснел, стиснул руки. Затем он начал говорить. Его учитель греческого в Аувене явно не был великим знатоком этого языка, а сам юнец уж точно не числился среди лучших студентов, но, похоже, действительно был без ума от лошадей, а жеребец Аччайоли славился повсюду. Юноша спотыкался и запинался, но говорил — и слушал ответы.

Кателина ван Борселен подала голос:

— О чем они ведут речь?

Ансельм Адорне пояснил. Насколько он мог заметить, супруга его пребывала в некотором смущении: сегодня он вел себя не так, как подобает гостеприимному хозяину.

— Боюсь, — заявила Кателина ван Борселен, — что сегодня у меня нет времени на беседы о греческих лошадях. Маргрит, вы простите меня? Я обещала помочь отцу принять друзей из Шотландии: епископа, милорда Саймона…

— Тогда уж лучше говорить о греческих лошадях, — заявил Клаас.

Ансельм обернулся к нему:

— Шотландцы — союзники нашего герцога, мальчик.