Он ощутил, как у него вновь вспыхнули щеки при одной мысли о необходимости подобных заверений. Все это звучало так разумно…

Вот только он был единственным наследником, а Николас — едва ли старше его самого. И к тому же все знали, что Николас — его слуга.

— Все люди взрослеют по-разному, и у каждого свои способности, — говорила тем временем его мать. — Порой нам приходится отойти в сторону и смотреть, как другие получают те призы, что желанны нам. Но со временем наш черед также придет. Было бы малодушно и недостойно связывать руки другим людям. В лице Николаса у тебя и у меня есть друг. А ты — мой единственный сын. Никакая сила в мире не может это изменить!

Что-то коснулось его щеки, но он не мог и вообразить, что плачет, сам того не замечая.

— Он мне только что сказал, что уедет, если ты этого захочешь. Он сказал, что сейчас ты вряд ли предпочтешь меня ему, но я могу попросить тебя об этом позднее, и, возможно, ты согласишься.

Мать долго не отвечала ему.

— Как же я могу предпочесть тебя ему? — промолвила она, наконец. — Ты мой сын. Где бы ты ни был, ты уже избран. Но, Феликс, что же хорошего будет для тебя в том, чтобы прогнать Николаса, утратить все открывающиеся возможности, доведя компанию до разорения, а нас самих — до бедности. Разве так мужчина должен занимать свое место в мире?

Холодная дорожка на подбородке. Теперь он понял, что и впрямь плачет.

— Это произошло у Портерслоджи. — Он стиснул губы, стремясь побороть боль в горле. Часто моргая, он увидел, как она подносит руки ко рту, а затем ко лбу. Сокрыв лицо в тени, мать сказала ему:

— Я была бы счастлива повернуть время вспять, лишь бы избавить тебя от этого. Нам следовало сказать тебе заранее. Я ошибалась. Если по справедливости, то именно мне следовало бы уехать. Возможно, однажды вы с Николасом оба решите покинуть меня. Я это заслужила.

Ее губы, полускрытые ладонями, изогнулись, словно бы в невеселой усмешке, но когда она отняла руки, то Феликс увидел, что лицо матери залито слезами, и слезы текут и текут по влажной блестящей коже. Сам не помня как, он оказался рядом с ней, и они стиснули друг друга в объятиях, прижимаясь мокрыми щеками. Впервые за все время она признала свою ошибку. Как взрослый перед взрослым. Она сама говорила об этом.

В отрывочных фразах и недоговоренных словах он все же сумел сказать матери, что желает ей счастья. И в каких-то ее отрывочных откликах, почти не высказанную вслух, уловил мысль, что отчасти для матери счастье каким-то образом связано с Николасом. Для него это не было неожиданностью. В конце концов, именно эта догадка была у истоков его сегодняшней горечи. Но ему и прежде приходилось делить Николаса, особенно с женщинами. Он положил голову матери на колени, и она гладила его по волосам, пока они оба не пришли в себя. И наконец Феликс сказал ей:

— Что ж, полагаю, дело сделано. Если это действительно то, чего ты желаешь, то я помогу тебе.

Как взрослый мужчина, он мог позволить себе проявить щедрость. Он был ее сыном и избранником, а она — женщиной. Достаточно слабой, чтобы нуждаться в помощи Клааса, его слуги. Ладно, на это он был готов согласиться. Разумеется, в подробностях обо всем, что ждало его впереди, и как он встретит этот грядущий вызов, Феликс предпочитал пока не думать. Сегодня его бедная матушка могла положиться на него.

Он ждал, что она нагнется поцеловать его в лоб. Но она, засомневавшись, лишь погладила его по плечу, когда он поднялся на ноги. Влажные глаза наблюдали за ним с любовью и страхом. Он шмыгнул носом, склонился, и сам поцеловал ее.

Глава 28

Мессер Грегорио, корпевший над бумагами у себя в кабинете, одним глазом приглядывал за дверью и, едва заслышав шаги хозяйки, уже поднялся с места, когда она заглянула к нему.