На улице кто-то прошел с фонарем. Отсветы промелькнули в комнате, отбрасывая на руки и на платье бледные светящиеся ромбы. Блеснули пряди волос, ниспадавшие до пояса. Марианна опустила глаза. «Как же я глупа, — подумалось ей вдруг. — Это Грегорио — идеальный управляющий. Юлиус — преданный, трудолюбивый и рассудительный. Но именно Николаса я заставила жениться на мне. А затем я стала ребенком, а он — взрослым».

Она подумала: теперь у меня больше нет ребенка. И у него нет никого, кто понял бы, каким тяжелым выдался этот день.

Дверь еще была открыта, когда демуазель прошла по коридору, прикрывая рукой свечу. Он сидел у окна, в точности так же, как только что сидела она сама. Но повернулся к дверям, заслышав шаги.

Все дневные заботы сейчас отступили, и на их место пришли те мысли, совладать с которыми было ему не под силу. Марианна знала, что это за мысли. Приблизившись, она взглянула на него сверху вниз, чтобы он мог видеть ее сухие глаза. Ее власть над собой.

Николас не поднялся навстречу, но его лицо заметно смягчилось.

Она знала, как обращаться и с детьми, и с мужьями. Она умела дарить утешение и принимать его. Он понял, что должно произойти, прежде чем Марианна задула свечу. Подобрав юбки, она села рядом у окна.

Света было достаточно, чтобы видеть его руку. Она легонько сжала ее в ладонях.

Николас сказал:

— Я не знаю, что вам нужно.

— Мне нужен кто-то, кто нуждается во мне.

Она была куда мудрее, чем казалось ей самой. Вероятно, в одном лишь этом Марианна оказалась сильнее. Подобно лекарю, она заставила его отбросить показное спокойствие. А затем, как с Тильдой или Катериной, приняла его в утешающие объятия.

Но он не был ни Тильдой, ни Катериной. И она сама чувствовала растерянность и смущение, и душевную боль. В объятиях Николаса, бережных и нежных, таилось нечто большее. Марианна ощутила это, несмотря на всю его сдержанность. И тогда она поднесла его руки к своим волосам, таким теплым и шелковистым, а затем прижала их к груди, к той ложбинке, где застегивалось платье.

— Николас?

Его пальцы выскользнули наружу, но по-прежнему касались сорочки. От волнения он заговорил по-французски.

— Подумай.

— Нет, — откликнулась Марианна де Шаретти. — Не думай.

Глава 39

Как и где Марианна де Шаретти провела первую ночь своего траура, не осталось незамеченным для ее домочадцев. Тильда, потревоженная каким-то шумом, поднялась до рассвета и обнаружила материнскую спальню пустой. Дверь Николаса была закрыта. Перед ней Тильда задержалась всего на мгновенье и услышала доносившийся изнутри голос матери. Голос тут же прервался, словно ей не хватало дыхания, как Катерине, когда та плачет. Но этот всхлип был рожден отнюдь не скорбью. Тильда прокралась мимо двери, затем свернулась комочком в постели и разрыдалась.

В последующие дня об этом узнали и остальные, поскольку ни демуазель, ни ее супруг даже не пытались притвориться будто ничего не произошло. При свете дня было время черных тканей и скорби. Ночами демуазель принимала утешение, принадлежавшее ей по праву. Но если прежде челядь ощутила бы смущение и обиду, и посыпались бы грубые шутки и оскорбления, теперь они все понимали и прощали. Смерть Феликса многое изменила.

Юлиус с любопытством наблюдал за происходящим. Он видел, что не только Хеннинк, наконец, принял этот брак, но и те, кто прежде работал с Клаасом в красильне.