Шейн рассказывал тогда, на первой встрече в Милане, о казни на площади, которую его заставили наблюдать, о том, как напился в таверне и подвергся на улице нападению бродяг, но ничего не рассказал про бабочку.

Сейчас он пытался объяснить Питеру, почему алааги считали, что должны публично казнить того человека на пиках, как не собирались терпеть никакого неповиновения. И он пытался рассказать о постоянном напряжении, которое испытывает, живя рядом с ними все время и зная, насколько они бескомпромиссны в своих правилах и законах, даже когда дело касается собственных детей. Он рассказал Питеру об алааге-отце, сурово напоминающем сыну о его ответственности за смерть двух ценных зверей. И о том, как сын защищал себя, говоря, что это несчастный случай, что он просто пытался спасти женщину из-под копыт ездового животного, и как отец высмеивал все оправдания. Он снова попытался разъяснить термин «yowaragh», то помешательство, которое находило на него по временам и вызывало у него желание махать кулаками, не думая о последствиях.

– Там была…- Шейн замолчал. Слова давались ему с трудом.- Была весна,- продолжал он.- Там на ветке дерева была бабочка, только что родившаяся из куколки. Ты ведь знаешь, что алааги уничтожили всех насекомых и диких зверей в городах? Эти двое алаагов не видели бабочку; и вот… тебе это покажется бессмысленным, но мне почудилось, что если у бабочки достанет сил расправить крылышки и улететь, то мы получим жизнь - пусть даже всего лишь жизнь бабочки - за две жизни, только что отнятые у нас. Я знаю, это выглядит смешным…

Питер как-то странно смотрел на него.

– Не важно,- сказал он.-Продолжай.

– Итак, я сконцентрировался на бабочке. Не сводил с нее глаз. И она улетела. Человек умер. Тогда всем людям, которым было приказано стоять и наблюдать, разрешили уйти; и я нашел неподалеку таверну. Бармен продал мне нелегальной самогонки. Я немного захмелел, все еще находясь под впечатлением только что увиденного. Вышел из бара, и тут на меня налетели трое бродяг, чтобы ограбить. Я отбивался своим посохом - и убил двоих из них, считая себя великим воином, пока не увидел, что они оба - кожа да кости - несчастные и голодные.

Он остановился.

– Продолжай,- сказал Питер.

– На обратном пути мне снова надо было пересечь площадь. Там не было никого, кроме мертвого человека и его жены. Я должен был что-то сделать - это был «yowaragh», как говорят алааги. Единственное, что пришло мне в голову,- это выразить свой протест так, чтобы увидели люди - оставить какой-то знак, чтобы сказать, пусть даже только себе, что они могли убить мужчину и женщину, но бабочка жива. Что-то живое… вот и все, что я хотел сказать.

Он замолчал, Питер тоже молчал долгих две минуты.

– Итак,- наконец произнес он,- ты ничего не предпринимал в отношении алаагов до поездки в Милан, когда мы тебя похитили.

– Я видел Марию через одно из тех видовых окон, которые есть в их офисах. Она просто ждала… Это было повторение Аалборга. Я подумал - только бы сделать так, чтобы она осталась в живых, спасти одну жизнь. Нечто похожее на то, что было с бабочкой…

Он умолк.

– Что ж,- произнес Питер через некоторое время. Он смотрел вдаль отсутствующим взглядом, потом перевел взгляд на Шейна.- Это отвечает на мой вопрос.

Шейн глубоко вздохнул и отпил немного отвратительного вина.

– Я рад,- сказал он.

– Я тоже,- откликнулся Питер.

– А теперь,- сказал Шейн, собираясь с духом,- теперь, когда я рассказал тебе все о себе, как насчет того, чтобы ты рассказал мне о себе? Я ничего о тебе не знаю. Кто ты, чем занимаешься? Твоя очередь.

– Я солиситор,- сказал Питер, задумчиво уставившись на свой бокал с вином.